Однако полировать личные мифы, вспоминать брошенных девушек, грустить об оставленных позади перепутьях – все это были тупики, издержки творческого кризиса. Сидя в номере гостиницы “Челси”, Томми Гоган закурил очередную сигарету – последнюю. Теперь ему придется выходить за новой пачкой на ночную улицу – потому что давно уже наступила ночь. Он честно признался самому себе, что Лора Салливан нагоняла на него скуку. А из воспоминаний о девушке, которая вызывала скуку, никакой песни не сделаешь. Та жизнь, если поглядеть правде в лицо, тоже оказалась очередной фальшивкой – пробным прогоном, репетицией, цель которой сводилась к поиску подходящего сценического образа. Тот спотыкливый, иногда великолепный, период, пока Томми еще ходил в парче и спал на выдвижной постели Питера, та пора, когда он уже нашел свой протестный голос, но еще оставался младшим братом, целиком и безропотно находившимся под каблуком не только у Питера и Рая, но и – в скором времени – у Фила и Бобби, – это был как бы черновой кусок жизни. Томми только и делал тогда, что примерял на себя разные позы и личины, искренне подделывал искренность и страстно разыгрывал страсти, – и все это, похоже, служило лишь преамбулой к тому дню, когда он встретил Мирьям Циммер, и вот она-то полностью перевернула и преобразила всю его жизнь.

Это случилось в одно знаменитое зимнее утро, в феврале 1960-го, когда в знаменитую метель с воющим ветром он предпринял путешествие в Корона-парк в компании знаменитого молодого белого блюзмена, чтобы нанести визит знаменитому старому черному блюзмену, к тому же посвященному в духовный сан, – так что, как шутили они с Мирьям Циммер до конца жизни, им следовало бы, пожалуй, попросить преподобного поженить их тогда же, не мешкая. Будоражащая слава всего этого сразу – и Дейва Ван Ронка, и преподобного Гари Дэвиса, и слава той метели (еще несколько дней газеты пестрели фотографиями сугробов, выбившихся из сил снегоуборочных машин, заваленных снегом входов в метро, а также лыжников в Центральном парке) – стала неотъемлемой частью того безумного, похожего на сон действа, которое происходило в тот день и в несколько последующих. Она слилась с другой славой – той, что рождается в четырех стенах, когда двое влюбленных открывают друг друга. Он не уставал спрашивать себя (и никогда не находил внятного ответа), с какой стати он потащился тогда в пургу с Ван Ронком в его арендованном “Нэш-рамблере”, чтобы посидеть у ног Гари Дэвиса и посмотреть, как тот учит пальцевой технике игры на акустической гитаре на примере своей песни “Наркодилер”, при том что – как шутили – сам он перебирает струны пальцами так, будто вместо правой руки у него нога, причем нога утиная, перепончатая. С какой стати он поборол в себе то, что, как впоследствии объяснила ему Мирьям, являлось “классическим случаем районофобии”, и предпринял экспедицию в Куинс. Томми лишь догадывался, что, скорее всего, они с Питером препирались, как обычно, и ему срочно понадобился предлог смыться куда-нибудь из лофта на Бауэри, – вот тогда-то он случайно и встретил Ван Ронка. Как знать, может быть, Ван Ронк тогда и слышать не слышал о Томми? Но, как бы то ни было, старый фолки, любивший окружать себя толпами, взял с собой Томми. Со временем Томми осознал, что было что-то угодливое в его тогдашнем “ученичестве” – какая-то чуть ли не собачья преданность, заставлявшая его увязываться за Бобом Гибсоном или Фредом Нилом то в магазин за продуктами, то в туалет, – в общем, в самые непривлекательные места. Впрочем, визит к преподобному – совсем другое дело, поездка с налетом романтики. И если ему еще суждено сочинять песни, то такой день просто обязан был послужить источником вдохновения.

Мирьям сидела за столом, рядом с женой преподобного. Сам дом был крошечный, затерявшийся в предместье среди других крошечных домов, стоявших на кособоких улицах, а снегу нападало уже столько, что, казалось, он собрался все под собой похоронить. Они еле втиснулись в отведенное для парковки место, и то пришлось расчищать сугробы крышками от мусорных баков. А потом сразу ринулись в дом – отогревать замерзшие руки. Гари Дэвис восседал в кресле в торжественной позе, будто деревянное изваяние, если не считать бегающих по струнам пальцев и притопывания правым башмаком. На нем были черные очки, потому что к тому времени он уже ослеп и, скорее всего, носил черные очки всегда – и на улице, и в помещении.

Это было поистине чудесно – перенестись сюда, в святилище тепла и кофейного аромата, в такую неожиданную даль от Манхэттена, да еще в такой день, когда границы между днем и ночью, между тротуаром и мостовой, между крышами и небом размылись, утонув в белизне. Это потрясло Томми – вечного моряка, боявшегося потерять из виду сушу, изгнанника, но не скитальца, угодившего, как мышь, в лабиринт Гринич-Виллиджа, но даже не искавшего выхода оттуда. Мирьям сидела за столом на кухне вместе с женой преподобного и еще двумя негритянками – да, Томми был абсолютно уверен, что там, на кухне, находились еще две негритянки, одетые как молодые копии самой “миссэс Анни”, как ее представили. Может быть, дочки? Оказалось, что их опередил другой белый гость: он сидел на диване в кабинете, причем с собственной гитарой, напротив преподобного. Томми узнал его – это был Барри Корнфельд, который вроде бы играл на банджо, насколько помнил Томми. Томми неприятно кольнуло это – он почувствовал себя лишним оттого, что слишком поздно попал сюда, в комнату преподобного, да и в жизни оказался опоздавшим. И лишь потом он увидел Мирьям и сразу же ревниво заподозрил, что Корнфельд, возможно, ее любовник. Она не стала сразу же вставать, а просто по-дружески весело помахала Ван Ронку, который топал ногами в прихожей, чтобы стряхнуть снег, и непринужденно поприветствовала его, как, бывает, здороваются приятели с двух разных платформ метро на станции “Вест-Форт-стрит”.

Корнфельд не был ее любовником. Или – уже не был. Томми никогда не приставал к Мирьям с расспросами о ее прежних связях, особенно – с кем-нибудь из певцов или гитаристов. Ей было тогда двадцать лет (ну, почти двадцать, как она позднее поправилась), она постоянно торчала на Макдугал-стрит и всегда таскала с собой в сумочке колпачок – пока не сделалась одной из первых покупательниц противозачаточных таблеток. Что бы ни происходило в ее жизни раньше, она в одно мгновенье позабыла все это, как и он, – ну, а если не позабыла, то он не желал ничего об этом знать.

Вскоре он узнал от нее же самой, что она – наперсница Фила Оукса и Мэри Трэверс, а еще – что она работает в магазине “Конрад” на углу Макдугал и Третьей улицы: собственноручно прокалывает клиентам уши английской булавкой, а потом по очереди прикладывает кубик льда к мочкам. (Чтобы увидеть Мирьям во второй раз, Томми пришлось пойти прямо туда, в ювелирный магазин, потому что он не взял у нее номер телефона.) Еще он услышал о Розе, красной “мэрше” Саннисайда, и о шпионе Альберте. Но сейчас ему хотелось вновь воскресить то мгновенье, когда она впервые вошла в гостиную.

Преподобный демонстрировал медленную аранжировку Sportin’ Life Blues, чтобы молодые успевали за ним.

Кто-то неловко поставил Томми на колени блюдце с кусочком свежего пирога с кофейными крошками.

Звуки гитарных струн поднимались к запотевшим окнам, вылетали наружу и взлетали к холодному небу.

Если бы он мог удержать то мгновенье, когда она поднялась из-за стола с женой преподобного и вошла в комнату, где сидели мужчины. Остановить то мгновенье – и попытаться увидеть ее лицо таким, каким увидел его тогда, впервые. Вспомнить, как же это было – когда он поглядел ей в глаза еще до того, как она заговорила.

Но не успел он насмотреться на Мирьям, как она и сама надела солнцезащитные очки – темные “Вэйфэреры”. Очень благоразумно – как спасение от слепящей белой метели. А значит, глядя на Мирьям, можно было видеть только пухлые снежинки, налипавшие на эти черные ветрозащитные стекла под буйными, иссиня-черными непокрытыми волосами. На волосах же, небрежно перехваченных широкой перламутровой заколкой, на самом верху, в недосягаемости от телесного тепла, наросла целая шапка снега, да и на плечи и грудь поверх грубого, тяжелого клетчатого пальто тоже налипли нетающие комки. Из-под пальто виднелись только ноги в черных чулках – юбка была короче пальто. Ей надоел урок игры на гитаре (как надоел он и Томми – преподобный продолжал сотни раз отрабатывать одни и те же переходы с Ван Ронком и Корнфельдом, а Томми явился сюда без гитары и потому приуныл, хотя, наверное, он приуныл бы еще больше, если бы сам попытался угнаться за движениями пальцев старого мастера), и она отпросилась у миссис Анни и у мужчин, сказав, что надземка еще должна работать, и дорогу она знает, но, может быть, Томми проводит ее, если не трудно? Конечно, не трудно, отозвался Томми.