Да, не надо было звать Серджиуса на этот семинар – снова Цицерон дал промах. Ну, или не Цицерон, а Роза.

– Ну, хорошо, – сказал Цицерон. – Давай позавтракаем.

– Вам нравится “Лирическая баллада”? Можно туда сходить.

Цицерон снова удивленно вскинул бровь.

– А кто рассказал тебе про “Лирическую балладу”?

Эта маленькая кондитерская была чем-то вроде потайного профессорского уголка и находилась на задах единственного в Камбоу магазина редкой книги. Трудно было найти более укромное и удачно расположенное место, защищенное как от типичных горожан Камбоу, не имеющих отношения к университету, так и от студенческой публики двадцать первого века.

– Ну, просто вчера я подружился с одной девушкой. И она назвала мне это место.

– Значит, ты не терял время зря в “Сетях Посейдона”?

Серджиус отрицательно мотнул головой.

– Нет, мы в другом месте познакомились. Пойдемте, покажу.

Они прошли мимо припаркованной машины Цицерона, причем Серджиус открыто гордился тем, как хорошо он освоился и с пешеходными дорожками кампуса, и с расположением улиц и переулков, примыкавших к университетской части крошечного центра Камбоу. Этим, а также тем, что успел обзавестись загадочной “приятельницей”, сын Мирьям впервые чем-то напомнил Цицерону свою мать – заядлую фанатку и знатока Макдугал-стрит. Цицерон даже ощутил легкий приступ паники – словно он совершил непоправимую ошибку, отпустив вчера вечером Серджиуса гулять по городу одного. Этот город слишком мал для нас обоих.

Однако, чего бы ни испугался Цицерон, он никак не мог предугадать того, что увидит. “Оккупай Камбоу” – в чистом виде. На газоне перед зданием мэрии – удачнее места и не выбрать – стояли три небольшие палатки, карточный стол с кипой листовок, пончиковый автомат “Данкин доунатс” и несколько плакатов на подпорках, осуждавших бюджет Пентагона и финансовые махинации столпов Мамоны. Поскольку это лагерное движение уже превратилось из мимолетной диковины во вполне привычную чепуху, в какую-то сверхосторожную политическую фикцию, Цицерон не сомневался, что его низкую оценку разделяет большинство.

Сегодня, ясным и погожим утром, этот маленький уличный театр опекали, чередуясь, трое-четверо пенсионеров с подстриженными седыми бородками, во флисовых куртках, – старые леваки, которые, если бы не тусовались здесь, то, наверное, сидели бы дома и строчили письма в “Таймс”, письма, которым никогда не суждено было попасть в печать. А вот обитатели палаток оказались помоложе и попроворнее: это была парочка молодых автостопщиков потрепанного вида, с бородками потемнее и погуще (они уткнулись в украшенные наклейками со скейтбордами ноутбуки, присосавшись к общественному вай-фаю мэрии), и девушка – или женщина? – в полосатых колготках, шортах из обрезанных джинсов и грязной майке-безрукавке. Она сидела, скрестив ноги, и держала акустическую гитару с точно такой же наклейкой, как те, что красовались на крышках ноутбуков. А из-под ее караульной кепки выглядывали светлые, толстые, неаппетитные дреды. Именно эти дреды убедили Цицерона в том, что раньше он никогда не видел эту девицу.

– Доброе утро, Лидия.

– Привет, Серджиус!

– Это – мой друг Цицерон. Цицерон – Лидия.

Цицерон пробормотал что-то невнятное и протянул ей руку.

– Мы идем в “Балладу”, – сообщил Серджиус. – Хочешь с нами?

Серджиус, следуя великой традиции болезненных гетеросексуалов, находился в хронической зависимости от “Актуализирующего Другого”. Вот теперь он хотел, чтобы его волшебный негр подружился с… как там Цицероновы студенты называли такой архетип? Ах да, с маниакальной девушкой-феей, девушкой-мечтой. Конечно, видок у нее был куда более потрепанный, чем у Зоуи Дешанель, зато насчет ее предназначения сомнений не оставалось. Еще пару часов назад Цицерон хотел силком заставить Серджиуса войти в некий контакт с отсутствующей во плоти Дианой Лукинс, ну, или, по крайней мере, обрисовать перед его глазами ее силуэт – чтобы он задумался над преступной загадкой ее отсутствия. Но оказалось, что образ Дианы Лукинс слишком слаб, он никуда не вписывается. И даже бесноватая Роза, даже пламенная Мирьям, бесспорно являвшиеся предметом острого интереса Серджиуса, вдруг померкли, слиняли, превратившись в безгласных призраков, по контрасту с этой девушкой, вдруг оказавшейся рядом с Серджиусом, с этой живой, всамделишной, горячей, как пистолет, юной протестанткой.

Лидия, которая пока молчала, оказалась не из робких. Она сунула гитару в палатку, вскочила и вложила свою маленькую ладошку в ручищу Цицерона (обычно, здороваясь с мужчинами в костюмах, с деканами или кураторами, Цицерон вспоминал о необходимости крепкого рукопожатия чересчур поздно, так что протягивать безвольную, пассивную ладонь вошло у него в постоянную и неизменную привычку) – и стиснула ее изо всей силы. На такое мало кто из белых вообще был способен. А еще она смело взглянула на него – ее глаза заговорщически блеснули: ведь они оба принадлежали к “ордену дредоносцев”.

– Серджиус говорил, вы с ним чуть ли не кузены.

– Что-то вроде того.

Цицерон развернулся и слегка накренился – будто уползая в сторону Вифлеема [11] , – в сторону “Лирической баллады”. Он просто не мог заставить себя смотреть на этот крошечный спектакль “Оккупай Камбоу”. Этот палаточный лагерь раздражал его, как соринка, попавшая в глаз, хотя и не понимал, почему. Конечно, “Окуппай Камбоу” следовал за ним по пятам: Серджиус и Лидия зашагали рядом с ним по тротуару. Ну что ж, по крайней мере, впереди его ожидало безусловное благо – завтрак. Цицерон уже предвкушал, как, придя в кондитерскую, набросится на фирменные пирожные, – огромные двенадцатипалые “медвежьи лапы”, покрытые глазурью.

Серджиус принялся болтать.

– Знаете, Цицерон, я забрел сюда вчера после ужина. Стало попрохладнее, и я решил осмотреть центр города. Вы мне не говорили, что в Камбоу есть “Оккупай”. Из Филадельфии всех протестующих прогнали, но, наверное, теперь они появляются в маленьких городах. Ну, и когда я сюда подошел, то услышал… ни за что не поверите.

– Что же?

– Лидия пела одну из песен моего отца. Невозможно поверить, правда? “Пройти под Беседкой”. Я даже представить себе не мог, что кто-то еще помнит ту пластинку. И уж тем более не мог вообразить, что человек вдвое младше меня исполняет ее на… м-м, на слете.