Действительно, вдвое младше. Но об этом Цицерон смолчал.

– А что, вчера вечером тут проходил слет? – От такого вопроса он не мог удержаться.

– Я и на слетах ее исполняла, – ответила Лидия, даже не удосужившись изобразить в голосе дерзость и вызов. Секрет ее легкомысленной самоуверенности, возможно, заключался в том, что она ощущала себя, будто на слете, всякий раз, стоило ей взять в руки гитару. Да и вообще, кто такой Цицерон, чтобы бросать ему вызов? – Это один из лучших гимнов. Люди становятся смелее, когда слушают эту песню.

– Вот как? Не знал.

– Там много слов приходится запоминать, зато мелодия простая, можно легко научить других.

Цицерону все это было совершенно неинтересно. Они прошли мимо фасада книжного магазина и нырнули в переулок, где прятался вход в кофейню. Пожалуй, можно было с некоторой надеждой пробормотать про себя молитву об уединении: у большинства коллег Цицерона занятия шли как раз второй утренней “парой”, так что к обеденному часу они убирались из “Баллады”. И точно – они втроем спокойно уселись за столик в углу, зал кафе был пуст, больше знакомых лиц не видно было. Даже бариста оказался не из числа студентов Цицерона (хотя однажды, к своей большой досаде, он и на такую неожиданность наткнулся). Подойдя к стойке, Цицерон постучал пальцем по стеклу, за которым лежала, вся обсыпанная сахарной пудрой и мелкими миндальными крошками, последняя на сегодняшнее утро “медвежья лапа” – торговля тут шла бойко. Серджиус и Лидия взяли по кофе-латте и по огромному квадратному куску кофейного торта. Лидия добавила себе в чашку еще одну ложку сахара: видимо, из широкого спектра пороков, которые осуждало движение “Оккупай”, как-то выпало чрезмерное пристрастие американцев к сахарозе.

– Да, так вот, мы с Лидией разговорились, и я понял, что альбом моего отца “Бауэри” – хоть это звучит дико и странно, но он стал предтечей этого движения. “Забытые люди” – это как бы грубый черновик для “Девяноста девяти процентов”. Верно?

– Расскажи еще что-нибудь, – сказал Цицерон и сам себе вставил кляп из “медвежьей лапы”, чтобы не наговорить еще чего-нибудь во вред собственным интересам.

– Ну, если б вы побывали в Зукотти-парке или у нас в Филли, вы бы сразу все увидели. Чего бы там люди ни хотели в самом начале, как только началось это палаточное движение, стала ясна его цель: сделать заметными городских бездомных. Показать, что у обычных горожан есть с ними немало общего. Правда, для начала нам самим нужно этому научиться – научиться жизни на улице.

“Лирическую балладу” оглашал лившийся из стереосистемы хрипловатый голос Тома Уэйтса, который исполнял в собственной обработке жалобную песню бродяги. Казалось, гортань у певца вся перекручена изнутри от наплыва звуков – ну, прямо-таки точный вокальный эквивалент этих вот светлых дредов. Цицерон вдруг почувствовал, что скоро утонет в этих бесконечных музыкальных рекурсиях, в этих бесконечных “закосах” белых исполнителей под черных – а именно в попытках присвоить голос черного бродяги. Негр-попрошайка – наконец-то он стал гвоздем культурной программы! Жаль, Томми до такого не дожил. Наверное, младший из братьев Гоган ни разу в жизни – насколько слышал Цицерон – не ночевал “на улице”. Цицерон задумался: а сколько раз ночевал на улице Серджиус (хоть он и заявляет о своем знакомстве с “Оккупай Филадельфия”)? Вот Лидия – другое дело: Цицерон ощущал запах этой девушки.

Она прекратила терзать свой кусок торта и вступила в разговор.

– Не иначе, это сама судьба так распорядилась, чтобы Серджиус мимо проходил именно в ту минуту. Я же знаю миллион песен.

Ироничный настрой понемногу начал сменяться паникой. Серджиус прилетел в Камбоу, надеясь найти вдохновение в рассказах о своей семье. Из Цицерона ему ничего не удалось вытянуть, зато он сам нашел то, что ему было нужно, – просто подобрал на обочине. К такому финалу привела черствость Цицерона, который не пожелал пригласить его на совиньон-блан и на ньокки в ресторане “Пять островов”. За нежелание пообедать с Серджиусом Цицерон был вознагражден этим завтраком с новоиспеченной подругой Серджиуса, или Призраком Тома Джоуда. Откровенный, чуждый всякой робости взгляд этой девушки, ее безудержная фамильярность, ее самонадеянность напомнили Цицерону… да-да, не кого-нибудь, а Мирьям Циммер – только в самом радикальном варианте. Но Цицерон вовсе не собирался удружить Серджиусу таким сравнением, нет-нет. Пускай дальше блуждает вслепую в поисках матери. Лишь бы занимался этими увлекательными поисками подальше от Камбоу и вообще от штата Мэн.

– Сегодня утром я побывал на занятии у Цицерона, – сообщил Серджиус Лидии. – Сколько уже я не сидел за студенческой скамьей? Черт, да лет двадцать!

Если Серджиус так ненавязчиво решил напомнить о разнице в возрасте между ним и девушкой, то это нисколько не помешало Лидии и дальше излучать флюиды повышенного интереса к нему. Цицерон подумал, что раз уж эта мисс Миллион Песен заводится от покойного Томми Гогана, то уж этот-то его живой заместитель, подвернувшийся под руку, куда как молод по сравнению с папашей.

– Классно. А что ты преподаешь, Цицерон?

Давно уже никто из ее ровесников не обращался к Цицерону иначе, как профессор Лукинс.

– Спроси Серджиуса – пусть он расскажет. И держи-ка лучше рот закрытым, когда жуешь.

– Я, конечно, не читал текстов, не готовился, но это, по-моему, не важно. – Серджиус говорил небрежным тоном – похоже, он и эта его подружка из “Оккупай” способны были только завороженно щебетать друг с другом, не замечая ничего. Поэтому Цицерон оказался совершенно не готов к выпаду Серджиуса в свой адрес. – Я-то ожидал услышать какие-нибудь литературоведческие теории, навеянные Марксом. А в итоге это оказался скорее какой-то сеанс по выжиманию слез.

– Этот семинар нес большую политическую нагрузку, Серджиус, – возразил Цицерон, мигом рассвирепев. – Может быть, тебе стоило бы ознакомиться с тем, что называется в гуманитарных науках “аффективным поворотом”. То, что ты пренебрежительно называешь “выжиманием слез”, имеет большой политический смысл: это физическая передача изгнанных чувств от одного телесного субъекта к другому. Происходит трансмиссия аффекта.

Все это было правдой – и ни к черту не годилось. Яростно ополчившись на собеседника, Цицерон сам почувствовал, что его самые искренние убеждения превращаются у него в бессодержательный ученый жаргон, в словесную шелуху, в пепел. К тому же на семинаре он почти не вслушивался в рассказы студентов, потому что заранее отгородился от их слезовыжимательных историй собственным прочным щитом.