— Введите слебников! — тихо, торжественно попросил Олег слуг и занял центральное место возле серебряного треножника с котелком, вокруг которого в южной части полукружия его шатра сидели воеводы-русичи, а в северной должны были сидеть гости.

Хазарские габаи, среди которых было два-три раввина, вошли в просторный шатер киевского князя, слегка согнувшись и нашептывая слова: «Шма! Вегайа!»

Они не сели на те места, что указал им Олег для ведения беседы, а дружно прикрепили тефиллины [42] к своим лбам и продолжали стоять; тихим хором, четко выговаривая слова Священного Писания, они стали усердно молиться своему Богу.

Олег подумал, что их молитве не будет конца, и прислушался к тихому, размеренному чтению. Но вот один из раввинов снял со лба тефиллин, все хазарское представительство последовало его примеру и село на свои места, за исключением старшего из них.

— Прежде всего, великий киевский князь, князь по имени Олег-Олаф, позволь в твоем шатре на время переговоров с тобой поставить нам свою мезузу [43] ,— сказал раввин с седой бородой и проницательным взглядом серых глаз.

Олег понял желание иудеев защитить себя и разрешил им поставить пергаментный свиток, заключенный в небольшой плетеный короб цилиндрической формы, возле своего серебряного котелка.

Раввин осторожно поставил мезузу возле котелка и, проговорив слова: «Шма! Вегайа»! низко поклонился Олегу.

— Все мы просим у своих богов силы духа, силы разума и силы любви, дабы не совершить того, что повергло бы наши народы в пучину братоубийственной войны! — медленно и четко на хорошем славянском языке проговорил раввин, выпрямляясь и с аскетичной строгостью глядя в глаза Олегу, будто хозяевами положения были они, иудеи, а не он — завоеватель их земель.

Олег почувствовал некоторое смятение, но не отвел взгляда от напряженного лица раввина, который понравился ему своим видом божественного судьи.

— Да, — ответил Олег, — я не хотел бы продолжать войну с хазарами, если они прекратят совершать набеги на земли подданных мне племен, которых защищают мои воины.

Раввин чуть-чуть прищурил глаза и внимательно оглядел князя-русича.

— Все люди на земле — братья, а воевать с братьями — позор и великий грех!

— Я все понял, раввин! — спокойно возразил Олег. — Ты хотел обвинить меня в том, что я воевал с братьями? Да, я подчинил себе те племена, которые раньше платили дань твоему хакану. Но твой хакан, беря с них дань, не охранял их, а я защищаю так же, как своих русичей! И древляне, и поляне, и северяне, и радимичи, и дулебы, и тиверцы не препятствуют моим защитникам и сборщикам дани! Им она под силу! — уверенно заявил Олег и, не давая раввину прервать себя, продолжил наступательным тоном: — Мои боги — свидетели, я не пролил напрасно ничьей крови, а вы виновны в гибели нашего юного княжича, нога которого даже не ступала на ваши земли!

— Поясни, великий киевский князь, о чем идет речь! — искренне удивился раввин.

— Кто, кроме вас, мог нарушить покой пселовских и орельских словен, чьи земли никогда не принадлежали хазарам? — жестко спросил Олег.

Раввин удивленно переглянулся со своими священнослужителями.

— Клянусь, великий киевский князь Олег-Олаф, мы впервые об этом слышим, и пусть люди хакана узнают всю правду о случившемся, тогда мы сможем расправиться с зачинщиками.

— Это слишком долгий путь к истине, — быстро возразил Олег. — Я здесь! Я пришел отомстить за смерть юного княжича и, хочет того хакан или не хочет, вынужден буду поставить заградительные сооружения от хазар там, где захочу! — непререкаемым тоном изрек Олег и окинул взглядом свой священный котелок и еврейскую мезузу в плетеном цилиндрическом коробе, сиротливо прикорнувшую к серебряной треноге.

Словно две мощные волны с разных сторон света всплеснулись в шатре и нарушили спокойное течение переговоров.

— Великий киевский князь Олег-Олаф! Да продлятся дни и годы твоего правления на земле словен и, если Богу будет угодно, и на земле хазар! Выслушай все, что я могу поведать тебе! — переждав многоголосый шум, вскричал главный раввин.

— Говори, раввин! — позволил, немного подумав, Олег и, к своему удивлению, ощутил вдруг прилив смирения, проникающий во все поры его души.

— Я думаю, покой ваших пселовских словен нарушили северные хазары, которые не приняли ни иудейства, ни христианства, ни мусульманства, а остались язычниками и, гонимые своими духами, решили разжечь огонь войны между нашими народами! Ты же знаешь, князь, иудеи никогда не разжигают войн! Законы Торы [44] приказывают карать любого, кто запалит факел войны! — горячо проговорил главный раввин и с опаской посмотрел на Олега.

— Меня не интересует жизнь ваших племен-отрубов! Я предпочитаю не менять своей веры, дабы не допустить дробления земли и разделения людей по верованиям! Ваша беда остается вашей, но я вынужден оградить и себя, и свой народ от ваших неурядиц! — внушительно заявил Олег и встал, считая дальнейшие переговоры ненужной тратой времени.

Раввины встали тоже, а за ними поднялись и габай.

— О великий киевский князь Олег-Олаф! — воскликнул главный раввин и на высокой ноте проговорил: — Позволь довести до самых справедливых глубин твоей души зов нашего хакана и пригласить тебя, твоих воевод и дружину в наш чудесный Саркел, в столицу, где живут наш прекрасный царь и мудрейший хакан.

В шатре зависла тишина.

Такого поворота дел не ожидали ни Олег, ни его окружение.

Олег недоуменно смотрел на главного хазарского раввина и не мог сразу понять, что стоит за приглашением иудейского предводителя. «Что это? Зов жалобно стонущего льва, приноравливающегося к отчаянному прыжку, чтобы, погибая, уничтожить и себя, и свою добычу, или… зов просвещенной души, жаждущей вразумить чужеземцев?» — тревожно думал Олег и пытливо вглядывался в повлажневшие глаза раввина.