По спине у меня пробежала дрожь.

– Теперь вы понимаете, почему ваше заявление так меня впечатлило, – сказал он. – Ведь я фактически написал об этом рассказ.

– Это совпадение.

– Так ли? Уверен, большинство сочтет, что так оно и есть. Но найдутся и те, кто скажет, что это вовсе не совпадение, а свидетельство взаимодействия двух душ.

– Я не уверена, что верно вас поняла.

– Да и кто понял бы, по правде говоря? Во всяком случае, до конца. В мире не существует слов, обозначающих те области, частью которых являются наши души. Тем не менее, мы плаваем в субстанции этих иных измерений, они текут в нас, сквозь нас, над нами, омывая нас своим светом. Время от времени перед нами брезжат их проявления. Станем ли мы игнорировать их, противиться им? Или мы их примем?

– А у нас есть выбор?

– Да.

Я понюхала подснежники, и сердце мое забилась быстрее.

– Что, если человек их примет? Что тогда?

– Тогда он встретится с ними лицом к лицу.

Я медленно подняла на него взгляд. Он ждал этого.

Ничто в моей прошлой жизни не подготовило меня к тому, чтобы так глубоко, так непосредственно воспринимать другого человека и противиться этому восприятию, так проникнуться чьей-то сутью, как я сейчас прониклась его. Я ощутила боль и радость мужчины, что возвышался надо мной, и в тот же миг меня настигло потрясение от такого обнажения самого сокровенного в его внутреннем устройстве. Слишком много для меня, слишком тяжело.

Я отвела взгляд, взволнованная и возбужденная.

Когда я снова подняла глаза, его взгляд уже не был таким пристальным.

– Извините меня, – сказал он.

– Нет нужды. Я горжусь тем, что вы поделились со мной своими идеями.

– Это не просто идеи.

Мы опять на мгновение встретились взглядами, и меня до кончиков пальцев ног пронзила дрожь. За стеной плакала виолончель. Он вздохнул:

– Виргиния очень больна.

– Из-за вашей сегодняшней поездки?

– Нет.

Он больше ничего не добавил, и я сказала:

– В прошлый раз мне показалось, что она меньше кашляет. Вы не должны так волноваться. Она молодая, сильная, она обязательно поправится, вот увидите.

Его лицо было бледно.

– Поправится ли?

В передней появились мисс Фиск и мисс Олкотт.

– А-а, вот вы где! – воскликнула мисс Фиск. Ее белокурые локоны колыхались. – Мистер По, мы подумали, почему бы вам не прочесть своего «Ворона»? Мисс Линч сказала, что вы можете согласиться, если мы любезно попросим вас об этом.

– Сегодня как раз идеальный для этого вечер, такой мрачный, – сказала мисс Олкотт, глядя мечтательными телячьими глазами.

– И мисс Линч сказала, что она приглушит свет. – Мисс Фиск вздрогнула. – Так будет страшнее.

Мистер По посмотрел на меня.

– Ваша аудитория ждет, – легко сказала я.

Он позволил увести себя из ниши, а я осталась, слушая доносящийся сверху приглушенный шум детских голосов, задающих вопросы рассказчице. Как бы странно это ни звучало, я чувствовала, что мистер По все еще присутствует здесь. Почему он именно меня выбрал в качестве наперсницы? Я была польщена, хоть я и понимала, что это неправильно. Но как могла я противиться установившейся между нами не выразимой словами связи? Я жаждала ее, даже когда от нее уклонялась.

– Фанни! – Ко мне спешила Элиза. – Вот ты где! Я искала тебя. По собирается читать стихи, ты идешь? – Она уставилась на цветы у меня в руку. – Это те самые подснежники?

– Их послала мне миссис По.

Честное лицо моей подруги омрачилось, она нахмурилась.

– Странно. Я слышала, что принести подснежники в дом – не к добру. Говорят, это к смерти. – Увидев выражение моего лица, она потянула меня, заставляя подняться на ноги. – Не бери в голову, это всего лишь старые бабьи сказки. Пойдем, пока мы не пропустили мистера По.

Это было первого апреля, в День дурака. Именно дураком – вернее, дурой – я себя и ощущала. Беспросветной, круглой дурой. На протяжении нескольких дней после вечера у мисс Линч я, понимая всю абсурдность своих надежд, тем не менее, ждала вестей от мистера По. Мне казалось, что он в любую минуту может постучать в дверь. Он же не знает, где ты живешь, увещевала я себя. Потом я вспомнила, что на самом деле у него есть адрес Элизы, который я сообщила в письме со стихами для журнала. Но даже если так, и он примет мои стихи к публикации, зачем ему сообщать об этом лично, когда вполне достаточно написать письмо? Мистеру По совершенно незачем утруждать себя такими дальними походами.

Тем не менее, сидя с пером и бумагой за обеденным столом в цокольной гостиной Элизы и якобы сочиняя стихотворения, я вдруг каким-то необъяснимым образом почувствовала, что мистер По идет сюда. Словно я знала, что он думает обо мне и ничего не может с этим поделать, словно наши души взаимодействуют в тех странных измерениях, о которых он писал.

Определенно, дело было не только в моем воображении. Я окинула взглядом комнату. Могу ли я не чувствовать, как беспокоится обо мне Элиза, когда она сидит с шитьем на диване, а у ее ног играют оловянными солдатиками ее сыновья? Могу ли не чувствовать, как отстранена от всех нас горничная Мэри? Хоть она и сидит тут же у стола, подкидывая на коленях крошку Джона, ее душа блуждает где-то далеко, быть может, на просторах ее родины. Могу ли не ощущать любовь Винни к ее кукле, которую она наряжает в новое, сшитое Элизой платье, или дискомфорт Эллен от пребывания в чужом доме, дискомфорт, который она ощущает даже сейчас, сидя с книжкой в большом мягком кресле?