Я на сто процентов уверен, что моей нынешней квартирной хозяйке, Абигейл Чайверс, по меньшей мере лет двести, плюс-минус пара месяцев. Я постоянно вижу ее в одном и том же черном платье с брошью на шее, седые волосы собраны в пучок, а тонкие губы поджимаются еще сильнее, когда она заглядывает ко мне в кабинет и начинает открывать и с грохотом закрывать шкафы. Она стучит тростью по письменному столу всего в десяти сантиметрах от моей головы.

— Виктор, — говорит она, — я носом чую работу дьявола.

— Да что вы говорите? — Я отрываю голову от стола и провожу языком по словно покрытым махровым налетом зубам. — А слышу только запах дешевого пойла.

— Я не намерена потворствовать нарушению закона…

— Спиртное уже сто лет назад как разрешили, Абби, — вздыхаю я. Этот спор возникал у нас уже десятки раз. Вдобавок к тому, что Абигейл трезвенница, она еще страдает старческим слабоумием и с таким же успехом могла назвать меня президентом Линкольном, как называет Виктором. Разумеется, это тоже мне на руку. Когда она пеняет на то, что я задержал плату за квартиру, я обманываю ее, говоря, что уже заплатил за месяц.

Для старушки она необычайно деятельна. Она стучит палкой по диванным подушкам и даже заглядывает в микроволновку.

— Где они?

— Они — это что? — переспрашиваю я, разыгрывая непонимание.

— Слезы Сатаны. Ячменный уксус. Веселящий напиток. Знаю, ты его где-то прячешь.

Я невинно улыбаюсь в ответ.

— Неужели я способен на такое?

— Виктор, не лги! — одергивает она меня.

Я крещусь.

— Богом клянусь, в этой комнате нет ни капли спиртного.

Я встаю и бреду в крошечную ванную комнату, прилегающую к кабинету. В ней хватает места только для туалета, раковины и пылесоса. Я закрываю за собой дверь, писаю, потом снимаю крышку с бачка унитаза. Достаю бутылку, начатую вчера вечером, делаю большой животворный глоток виски, и тупая головная боль тут же начинает утихать.

Прячу бутылку на прежнее место, сливаю за собой воду в унитазе и открываю дверь. Абби продолжает топтаться в комнате. Я не обманул ее ни на йоту, просто сказал полуправду. Именно этому меня учили много-много лет назад, когда я готовился стать полицейским.

— Ну и на чем мы остановились? — спрашиваю я, но тут раздается телефонный звонок.

— На пьянстве, — обвиняет она.

— Абби, я потрясен, — вкрадчиво говорю я, — понятия не имел, что вы любите выпить. — Я разворачиваю старушку лицом к двери, телефон продолжает трезвонить. — Давайте позже договорим? За рюмашкой на ночь, а? — Я выталкиваю ее из комнаты, хватаю трубку, которая пытается вырваться из рук. — Алло! — рявкаю я в телефон.

— Мистер Стэнхоуп?

Несмотря на глоток виски, голову опять словно в тиски зажало.

— Да.

— Верджил Стэнхоуп?

Когда прошел год, два, потом пять, я стал понимать, что сказанное Донни — правда: стоит появиться призраку, и он остается с полицейским навсегда. Я не смог избавиться от Элис Меткаф. Поэтому я избавился от Верджила Стэнхоупа. По глупости я полагал, что если начать новую жизнь, то можно все начать с чистого листа — без чувства вины, не мучаясь вопросами. Мой отец был военным, мэром небольшого городка, человеком, способным понять многое. Я взял его имя, надеясь, что лучшие черты его характера передадутся и мне. Решил, что смогу из человека, который крупно облажался, превратиться в того, кому люди снова станут доверять.

До этого мгновения никто во мне не сомневался.

— Больше нет, — бормочу я и швыряю трубку.

Стою посреди кабинета, сжимая руками раскалывающуюся голову, но продолжаю слышать этот голос. Продолжаю слышать ее голос, когда возвращаюсь в ванную, достаю из бачка унитаза бутылку виски и, даже допив ее до последней капли, все еще слышу этот голос.

На самом деле я никогда не слышал голоса Элис Меткаф. Когда я обнаружил ее, женщина была без сознания, когда приехал навестить ее в больницу — она уже оттуда сбежала. Но когда я представляю себе женщину, сидящую напротив меня и высказывающую свое мнение обо мне, ее голос звучит как тот, который я только что услышал на другом конце провода.

Мы выехали в заповедник на сообщение о трупе, и звонок первоначально не предвещал ничего подозрительного. В действительности в то утро десять лет назад не было ни одного основания предполагать, что Элис Меткаф и ее дочь исчезли. Они могли отправиться за продуктами, пребывая в блаженном неведении о происходящем в заповеднике. Могли пойти гулять в местный парк. Элис позвонили на сотовый, хотя, по свидетельству Томаса, она никогда не брала с собой телефон. Специфика ее работы — изучение когнитивных способностей слонов — означала, что она временами надолго исчезала в далеких уголках заповедника, чтобы понаблюдать за животными, и частенько, к досаде мужа, брала с собой трехлетнюю дочь.

Я надеялся, что она появится со стаканчиком кофе и с малышкой, жующей бублик, после утренней прогулки в закусочную «Данкин доунатс». Меньше всего мне хотелось, чтобы они находились в заповеднике, когда на свободе разгуливает седьмой слон.

Я не хотел даже позволять себе думать о том, что с ними могло случиться.

За четыре часа осмотра эксперты насобирали десять ящиков улик: шелуху от жмыха, пучки сухой травы, листья, почерневшие то ли от высохших удобрений, то ли от запекшейся крови. Пока они осматривали место происшествия, мы с Гидеоном проводили тело Невви к главным воротам заповедника. Парень двигался медленно, но голос его гремел как барабан. Работая в полиции, я насмотрелся несчастий и не мог сказать: либо его действительно оглушила смерть тещи, либо он достоин «Оскара».