Я полагал, что нам следует арестовать Томаса как подозреваемого. Донни ответил, что это невозможно, поскольку мы не знаем, было ли вообще совершено преступление. Он сказал, что следует дождаться, когда Элис очнется и расскажет, что же произошло. Виновен ли Томас в ране на ее голове, в исчезновении ребенка или смерти Невви.

Мы были в больнице, ожидая, пока она придет в сознание, когда позвонил перепуганный Гидеон. Через двадцать минут, освещая путь фонарями, мы уже шагали с ним к вольеру со слонами — к месту, где Томас Меткаф, босиком, в халате, пытался сковать цепью передние ноги слонихи. Она старалась вырваться из пут, а у ног лаяла и кусалась собака, пытаясь ему помешать. Меткаф пнул собаку под ребра — та заскулила и упала на брюхо.

— Чтобы ввести ей блокатор…

— Не знаю, что, черт возьми, он задумал, — сказал Гидеон, — только мы здесь в цепи слонов не заковываем.

Слоны трубили — жуткий звук, от которого дрожала земля и мои ноги.

— Нужно увести его отсюда, — пробормотал Гидеон, — пока слоны не пострадали.

Или наоборот, подумалось мне.

Целый час мы уговаривали Томаса покинуть вольер. Еще полчаса ушло у Гидеона на то, чтобы подойти к испуганным животным достаточно близко и снять оковы. Мы надели на Меткафа наручники, которые, казалось, сидели как влитые, и отвезли его в психиатрическую клинику в девяноста километрах к югу от Буна. Какое-то время, пока мы ехали на машине, наши сотовые находились вне зоны действия сети, поэтому только спустя час я получил сообщение, что Элис Меткаф пришла в себя.

К тому моменту мы уже шестнадцать часов были на ногах.

— Завтра, — решил Донни, — допросим ее завтра утром. Сейчас ни от тебя, ни от меня толку не будет.

Так я совершил самую большую ошибку в жизни.

Между двумя часами ночи и шестью утра Элис выписалась из больницы Мерси и исчезла с лица земли.

— Мистер Стэнхоуп? — говорит она. — Верджил Стэнхоуп?

Когда я открывал дверь, в устах девочки мое имя звучало как обвинение, как будто иметь имя Верджил — значит болеть венерическим заболеванием. И внезапно включилась моя защитная реакция. Я уже не тот Верджил, того Верджила уже давным-давно нет.

— Вы ошиблись.

— И вам никогда не хотелось узнать, что же случилось с Элис Меткаф?

Я пристальнее вгляделся в ее лицо, которое благодаря выпитому все еще оставалось для меня размытым пятном. Потом прищурился. Должно быть, это очередная галлюцинация.

— Уходи, — невнятно пробормотал я.

— Не уйду, пока не призн'aетесь, что вы и есть тот человек, который десять лет назад оставил мою мать в больнице в бессознательном состоянии.

Я мгновенно трезвею и понимаю, кто передо мной стоит. Это не Элис. И не галлюцинация.

— Дженна? Ты ее дочь?

Свет, окружающий ее лицо, напоминает сияние, какое мы видим на иконах в соборах, — от подобного искусства сердце замирает.

— Она что-то говорила вам обо мне?

Конечно, Элис Меткаф ничего не говорила. Ее уже не было в больнице утром, когда я туда вернулся после несчастного случая, чтобы записать показания. Все, что могли сообщить медсестры, — она подписала документы, освобождавшие медперсонал от ответственности за нее, и упоминала имя Дженны.

Донни воспринял происшедшее как доказательство того, что Гидеон говорит правду: Элис Меткаф, как и намеревалась, убежала с дочерью. Учитывая, что ее муж — чокнутый, такой конец казался счастливым. В то время Донни оставалось две недели до пенсии, и я понимаю, что ему хотелось «подчистить» бумаги у себя на столе, включая и гибель смотрительницы в заповеднике в Новой Англии. «Это несчастный случай, — решительно заверил он, когда я попытался подтолкнуть его к тому, чтобы копнуть глубже. — Элис Меткаф — не подозреваемая. Она даже не пропавшая без вести, поскольку никто не сообщил о ее исчезновении».

О нем так никто и не сообщил. А когда я попытался, меня остановил Донни, который категорично заявил, что для меня лучше было бы просто забыть об этом деле. Когда я возразил, что он совершает ошибку, Донни понизил голос и загадочно сказал:

— Это не я совершаю ошибку.

Вот уже десять лет в этом деле для меня оставались темные пятна.

Однако теперь, десять лет спустя, на моем пороге стояло доказательство того, что в итоге Донни Бойлан оказался прав.

— Черт побери! — восклицаю я, потирая виски. — Поверить не могу.

Я распахиваю дверь, чтобы Дженна смогла войти. Девочка морщит носик, замечая на полу кабинета обертки от фастфуда и чувствуя, как в комнате накурено. Дрожащей рукой я достаю из кармана рубашки сигарету и прикуриваю.

— Сигареты вас убьют.

— Еще не скоро, — бормочу я, затягиваясь никотином. Клянусь, бывают дни, когда только сигарета возвращает меня к жизни.

Дженна кладет на стол двадцать долларов.

— Что ж, в таком случае попытайтесь собраться с силами еще ненадолго, — просит она. — По крайней мере, для того, чтобы я могла вас нанять.

Я смеюсь.

— Милая, убери свои деньги из копилки. Если пропала собака, развесь объявления. Если тебя бросил парень ради девушки погорячее, набей лифчик поролоном и заставь ревновать. Эти советы, кстати говоря, бесплатные, потому что я добрый.

Она даже не моргнет.

— Я нанимаю вас, чтобы вы завершили свою работу.

— Какую?

— Вы должны найти мою мать, — говорит она.

Есть вещи, которые я никогда и никому об этом деле не рассказывал.

Дни после гибели смотрительницы в заповеднике Новой Англии, как вы понимаете, тянулись, словно в проклятом кошмарном сне. Томас Меткаф находился в ступоре в психиатрической больнице и был обколот лекарствами, его жена пребывала неизвестно где, единственным смотрителем остался Гидеон. Сам заповедник обанкротился и был по уши в долгах, все трещины в основании стали видны невооруженному взгляду общественности. Больше слонам не доставляли еду, не было сена. Землю намерен был забрать банк, но для этого необходимо было всех обитателей заповедника — почти шестнадцать тонн живого веса — куда-то переселить.