— Почему их нужно остановить.

— Но что натворили эти члены Клуба, кроме мошенничества? — спрашивает Арундел, теряя терпение.

Стрижи переглядываются, потом смотрят на Арундела. Тошнотворная тяжесть под ложечкой переходит в мучительную жгучую боль. Его родной отец — один из тех извращенных негодяев, о которых толкуют Стрижи. Его отец — среди монахов, скоро с него снимут маску, и весь мир увидит, кто он такой. Отец знает все о том, что рассказывают Стрижи. Его родной отец.

— Тебе можно доверять? — спрашивает Стриж-один.

— Доверять безоговорочно? — спрашивает Стриж-два.

— Об этом не принято рассказывать.

— Тем более детям.

— Я не ребенок, — протестует Арундел. — И я дал вам слово. Слово чести.

Стрижи переглядываются.

— Клянусь, — с жаром добавляет Арундел. — Клянусь честью сестры.

— Старина, они обманывали женщин, — тихо говорит Стриж-один. Арундел никогда не слышал в его голосе такой мягкости. — Даже не женщин. Молодых, невинных девушек. Не старше тебя.

— Вы хотите сказать — они их соблазняли? — спрашивает Арундел.

— Нет, — отвечает Стриж-два. — Отнюдь не соблазняли.

Наступает молчание, и впервые за все время знакомства Арундел горячо желает, чтобы они заговорили.

— Но что же они с ними делали? — спрашивает он.

— Продавали с аукциона, — отвечает Стриж-один.

— Обманом завлекали их, одурманивали наркотиком и продавали с аукциона тому, кто заплатит самую большую сумму, — добавляет Стриж-два.

— Из расчета — тысяча долларов в неделю.

— Тот, кто купил девушку, мог делать с ней все, что вздумается.

— Они устраивали собрания каждые три года. В разных домах.

— Это продолжалось из века в век.

— Традиция, понимаешь. Зашифрованные письма.

— Секретность подогревала удовольствие.

— Но самым большим развлечением были торги.

Они снова замолкают. Лицо Арундела становится мертвенно-серым, как зимнее небо перед бурей. Он с трудом сдерживает тошноту.

— И мой родной отец был одним из них, — сдавленно произносит Арундел. — В этих гнусностях участвовал мой отец.

— Боюсь, что да, старина, — говорит Стриж-один.

— Мать об этом знает? — спрашивает Арундел.

— Конечно, нет.

— Ну зачем ему это нужно? — вопрошает Арундел. В его глазах стоят слезы. — Зачем ему это было нужно? Он когда-нибудь покупал?..

— Не знаю, — отвечает Стриж-один. — А зачем вообще человеку нужно такое?

— Власть, — говорит Стриж-два.

— Жажда власти, стремление повелевать.

— Порочность.

— Неужели я стану таким же, как отец? — чуть не плачет Арундел.

— Не станешь, старина.

— Ни за что.

— Откуда вы знаете? — спрашивает Арундел.

— Ты же здесь, не так ли? Говорил, разразилась катастрофа, — напоминает Стриж-один.

— Но еще не сказал, какая именно, — добавляет Стриж-два.

— Я знаю, что на этой фотографии есть мой отец, — говорит Арундел. Стрижи понимают, какую фотографию он имеет в виду. — И я хочу знать, что я могу сделать, как остановить это, прежде чем его лицо откроется, как лица всех остальных. С тех пор, как начали появляться снимки, отец сам не свой. Заболел, не выходит из дома, а мать страшно беспокоится. Я не хочу, чтобы с моей матерью случилось что-нибудь плохое. Или с сестрой.

— Или с тобой, — спокойно добавляет Стриж-один.

— Например, подмочит репутацию, — столь же спокойно говорит Стриж-два.

— Как вы смеете? За кого вы меня принимаете? — восклицает Арундел, не веря своим ушам. — Я здесь не ради того, чтобы выгораживать себя. Господи, да я и сам не знаю, что делаю. Наверно, схожу с ума, и мне не с кем больше поговорить. Я знаю, мой отец что-то затевает. К нему приходит гораздо больше гостей, чем обычно, и…

— Знаем, старина, — перебивает Стриж-один.

— Осторожность не помешает, — говорит Стриж-два.

— Ради твоей собственной безопасности.

— Боже, помоги мне. — Арундел снова прячет лицо в ладонях.

— Девушкам никто не помогал.

— Никто на всем свете.

— Но ты можешь им помочь.

— Ты и больше никто.

— Что вы хотите сказать? — спрашивает Арундел, выпрямляясь.

— Когда маски будут сорваны со всех, Клуб прекратит свое существование, — поясняет Стриж-один.

— Давно пора, — добавляет Стриж-два.