Потому что я совершенно незаменимый.

— Вы любите Томазино, — замечает Джек.

— Не той любовью, какой хотелось бы вам, — возражает она. — И не такой, какой вы заслуживаете. Он стал для меня братом. И ему тоже нанесены тяжкие раны. Он — мой шедевр разрушенной цивилизации. Постоянное напоминание о том, что привело меня сюда. Понимаете?

— Нет, — отвечает он. — Мне вас никогда не понять.

— Джек, так и должно быть. Я недоступна пониманию. Я творение фантазии, больше ничего. Меня создал он. Меня выкроили они. Я вишу на ниточке и не могу развязать ее иначе — только найти их и заставить страдать, — говорит она голосом низким и хриплым. — Терзать их так же, как они терзали меня.

Джек смотрит прямо ей в лицо.

— Я не хочу знать того, что вы мне сейчас сказали. Я все равно люблю вас и буду любить всегда, кем бы вы ни были. Что бы с вами ни случилось.

Наступает мучительное молчание, ее лицо становится жестким, как маска, которые она носит в клубе.

— Никогда больше не говорите мне этого, — говорит она наконец. — Обещайте мне, что никогда больше этого не скажете, или я сойду с ума.

Джек отрицательно качает головой.

— Поклянитесь, — хриплым шепотом произносит Белладонна. — Поклянитесь.

— Клянусь, — шепчет в ответ Джек, из его глаз катятся слезы. Она встает и, ни разу не оглянувшись, выходит.

Дальше все идет так, будто этого разговора не было. Белладонна уходит к себе в комнату, сообщает нам, что у нее болит живот, и неделю не появляется в клубе. Выходит она только на костюмированный бал «Ночь в Касбе» — тот самый, к которому мы так давно готовились. Мы посыпаем пол сотнями тысяч розовых лепестков, как настоящих, так и шелковых, чтобы гости ходили по щиколотку в душистой пене. Потолок и стены задрапированы десятками ярдов парашютного шелка, так что убранство зала напоминает шатер великого паши; в воздухе витает аромат благовоний и мирры. Весь персонал, в дополнение к обычным маскам, облачен в сверкающие тюрбаны. Точнее говоря, тюрбанов сегодня очень много, равно как вуалей, развевающихся халатов и платьев, на которые пошли целые рулоны прозрачного шифона: наши гости слишком ленивы, чтобы придумать что-нибудь оригинальное, и поэтому просто скопировали костюмы с фильмов Рудольфо Валентино.

Белладонна одета на редкость целомудренно — глухое черное платье и чадра, повседневный наряд мусульманских женщин. Только они никогда не красят свои паранджи в темно-багровый цвет и не украшают их длинными нитями жемчуга. Такой костюм скрывает очертания фигуры Белладонны и почти все лицо. Только глаза поблескивают над краем чадры, пытливо светятся в приглушенном полумраке зала.

Сегодня их блеск темен и тревожен. Чтобы замаскировать незабываемый оттенок своих глаз, Белладонна надела коричневые контактные линзы. Они толстые, неудобные, через пятнадцать минут глаза начинают болеть, но она не обращает на это внимания. Неприятные ощущения помогают ей хранить сосредоточенность, оставаться начеку. Ни малейший намек не должен выдать ее, раскрыть, кто она такая и кем была раньше. Нет, сегодня, после стольких лет выжидания, планирования, расчетов, мы не можем рисковать.

Слезы сладкие в глазах.

Сегодня Белладонна непостижима. Потому что за соседним столиком сидит ее кузина Джун, попивает коктейли с мужем. Джун завила свои светлые волосы кудряшками, нарумянила пухлые, как яблочки, щеки, накрасила ногти, втиснула пышные телеса в прелестный, как ей кажется, наряд с вышивкой и золотыми кисточками. Однако он ей совершенно не идет. Ее могучая грудь вздымается над лифом, как штормовая волна под напором ветра.

Джек присел рядом со счастливой парой, чтобы разделить с ними радость чудесного вечера. Все сотрудники предупреждены, они ни в коем случае не должны показывать вида, что знают его. Для всех он просто симпатяга Джек, который познакомился с четой Хокстонов несколько лет назад в Канзас-Сити, а теперь встретил старых друзей, ненадолго заглянувших в Нью-Йорк, и любезно согласился погулять с ними по Манхэттену.

Симпатяга Джек, который хорошо разбирается в торговле скотом. Симпатяга Джек, который вот-вот разорит фирму Джорджа и пустит его по миру. Симпатяга Джек, чьи сообщники уже начали нашептывать добродетельным членам ее любимого загородного клуба Гроувсайд ужасающие подробности о финансовых махинациях Джорджа и о бесстыдном предательстве Джун. Симпатяга Джек не найдет покоя, пока семья Хокстонов не будет втоптана в грязь на глазах у их благочестивого светского мирка.

Пусть узнают, каково это — оказаться брошенным на произвол судьбы, когда некому тебя спасти, когда страдаешь и не можешь понять, за что весь мир отвернулся от тебя.

Пусть узнают, что такое настоящие муки.

Увидев Джун и Джорджа, я вспоминаю жаркий полдень, когда мы сидели на террасе у Леандро вместе с Притчем. Он опрокидывал бокал за бокалом граппы и рассказывал нам о мистере Уинслоу, о Канзас-Сити, о лагере Миннетонка, о двух молодых девушках, поехавших покорять Лондон.

Это происходило в другом мире, целую жизнь назад.

Когда они вошли, Белладонна ничего не говорит. Облаченная в чадру и свободное черное платье, она похожа на статую, упрятанную под тканью, а воздух вокруг нее так напоен диковинными ароматами, что никто не решается к ней подойти, даже просто поблагодарить за великолепный вечер.

— Вы не поверите, как тяжело нам приходится с нашими кошками, — хихикая, рассказывает Джеку Джун, большая специалистка по светской болтовне. — Хуже всех Сэнди. Такая избалованная! Представляете, она не приходит обедать, если мы все не соберемся ради нее в столовой, а Джордж не ударит в обеденный колокол. Тогда она входит, хвост трубой, и принимается за еду. До чего умная киска!

Иногда люди бывают так банальны, что я готов заплакать от отчаяния.

— Кстати, я вспомнил одну историю о кошках, — говорит Джек. — В войну у меня был один приятель, он выздоравливал после операции — ему отняли мизинец на ноге. Отморозил, кажется. Он любил дешевые эффекты и после операции взял моду возлежать на груде подушек и принимать гостей, которые рыдали от сочувствия и приносили ему подарки с черного рынка. Но он забывал их предупредить, что отрезанный палец покоится рядом с ним, на блюде лиможского фарфора, в окружении цветов. Что-то вроде усыпальницы в память о его героической стойкости перед лицом переменчивой судьбы.