— Это верно для материка, хотя на островных Матриархатах все по-другому, — произнесла она вслух, скрестив руки на груди. — Это жестокая планета. На заре нашей истории женщины часто поражались еще в детстве болезнью суставов.

Она снова покосилась на него. Поза Маркхема все еще была здесь, но это был не тот долговязый блондин с круглым лицом. Вместо этого склоненную чуть набок голову отличали скулы, обилие заживающих синяков и ссадин на лице, широко раскрытые голубые глаза, чуть вьющиеся, давно не стриженные темные волосы. Она ощущала внимание, с которым он слушал ее, и снова отвернулась.

— Если это разговор о местных особенностях, — сказала она, — мы к ним приспособились.

Брендон снова засмеялся. Легкое изменение, не больше, чем рябь на поверхности, мелькнуло на его эмоциональном фоне, но под этим таился бездонный омут. Она не хотела узнавать, что в этом омуте.

— Вы всегда обезоруживаете, прежде чем уничтожить? — отпарировал он.

— Не я начала этот разговор.

— Нападение — лучшая защита, — произнес он и тут же выстрелил в упор. — Почему вы избегали меня все эти последние недели?

Она с запозданием поняла, что его вступительный разговор на посторонние темы был не нападением, а жестом. Он знал, как не любят должарианцы недоговоренность.

— Долгие беседы с панархистами не входят в число моих предпочтений.

— Ради того, чтобы избегать меня, — продолжал он, — вы бросили людей из своей команды одних питаться, одних тренироваться и, наконец, одних зализывать раны. — Он махнул рукой в сторону кают-компании. Краем глаза она уловила это движение: длинные пальцы, блик на перстне.

«Он нас знает».

Она сполна оценила угрозу, таившуюся в его знании должарианской психологии.

— Вы избегали меня, рискуя потерять свою команду, — завершил он. — Я пытался понять, почему. — Он встал и снова заходил по мостику. — И единственный ответ, хоть как-то логично отвечающий на этот вопрос, заключается в том, что вы пытались заставить меня поверить в то, что это вы предали Маркхема, подстроив его смерть.

Он прощупал ту ложную мишень, которую она предлагала ему. Прямолинейная интерполяция эйя слегка запутала ее: она уловила упоминания «того-кто-дарит-камень-огонь» и «того-кто-носит-маску», как они раньше называли Маркхема.

— Но, разумеется, это был чисто благотворительный жест, — продолжал приветливый голос. — Дать мне занятие на те долгие часы, что мы провели в скачках. И, возможно, развлечься при этом самой, посмеиваясь издалека над моими попытками проникнуть в вашу систему.

— Это было забавно, — признала она.

Он взглянул на нее со странным выражением в голубых глазах. Попытка сбить прицел не удалась: это не он повторял Маркхема, он сам был для Маркхема образцом. Глубоко внутри ее цитадели горела боль. Время разбираться с путаницей еще придет. Не сейчас.

— Я никак не мог определить это, — сказал он, не прячась больше под вежливой маской. — Партнеры. Не любовники: партнеры. Каков он был с этой стороны, почему я не знал этого?

Она снова смогла дышать. Он все-таки не видел истины: щит работает. Ей ничего не грозит. Теперь она могла изучать его, выявлять первопричины его эмоций — хотя бы приблизительно. Эйя послали ей издалека: тот-кто-дарит-камень-огонь скорбит, созерцая «доверие».

Доверие: еще одна недоговоренность.

«Как глупы были мои предки, учившие нас, что эмоции есть проявление слабости, что все можно завоевать силой...»

— Кем он был для вас? — продолжал Аркад, останавливаясь наконец лицом к лицу с ней.

Она позволила паузе затянуться, хотя отчетливо понимала цену этого. Скоро — через несколько минут — он навсегда исчезнет в недрах «Мбва Кали» на пути к Аресу и богатой, в шелках и золоте, тюрьме дулусских церемоний. Те, кто был достаточно умен или достаточно силен, чтобы ускользнуть из лап Эсабиана, будут ждать его на Аресе, чтобы любой ценой подчинить себе. В конце концов, это не ее война.

Но здесь и сейчас она была наедине с ним, и ей все еще предстояло решить, что сказать ему — чью душу защищать.

Боль в виске говорила ей о цене, которую ей предстоит заплатить за этот разговор, но это потом.

— Почему ты отпустил его? — спросила она.

— Потому, что я не мог спасти его, — ответил Брендон, широко раскрыв от боли глаза.

— Он предупреждал тебя, кто такой Семион.

— Я не верил... нет, — поправился он, — не верил в размеры этого. Как я мог? Всю жизнь люди ограждали меня от неприятностей, от любого намека на то, что жизнь в Мандале не так прекрасна и идеальна, какой представлялась остальной вселенной. Первую трещину это дало, когда погибла моя мать...