Мне почему-то все время вспоминалось то, что он сказал тогда Сашке у входа в сторожку, когда я, выйдя через люк из подземного хода, попал на кладбище. Он сказал что-то вроде «приходи подземным ходом прямо в мастерскую». Значит… Значит, в мастерскую можно пройти из подземелья, минуя сторожку?

Утром я поделился своими соображениями с Валькой.

— Плохо смотрел, — упрекнул он меня.

— Не пойму, — размышлял я, вспоминая. — Слева был тупик, перекрытый стенкой, справа ступеньки к люку. Никаких других ходов…

— Вместе сходим, — проговорил Валька, — если тебе сегодня не покажут.

После тренировки я небрежно предложил Сашке и Королю:

— Пошли к Федотычу.

— Разбежался, — отказался Сашка. — Он не приглашал.

— Откуда знаешь? Ты его видел? Он же вчера звал, — возразил я.

— Заходил я к дядьке. Экскурсия откладывается на неопределенный срок, — отрезал Сашка.

Руки у меня были теперь, что называется, развязаны. Вступал в действие план, намеченный с Валькой. Я поспешил к нему.

— Не уверен, сможем ли ту дверь открыть, — сомневался я. — Тогда-то мне повезло — ножиком удалось.

— А инструмент на что? — потряс Валька увесистым звякающим чемоданчиком. — Дело мастера боится.

В том, что он мастер, я не сомневался.

Еще он мне похвастался фонарем. Такие я видел лишь у кондукторов поездов. Не фонарь — прожектор.

— Может, и ружье возьмем? — кивнул я на двустволку, висящую на ковре в Валькиной комнате, — память об отце, скитавшемся неизвестно где по нашей необъятной отчизне.

— Угу, — рассеянно произнес Валька. — Предпочитаешь пулемет Дегтярева или базуку? Сойдемся на рогатке?

— Мало ли что, — неопределенно молвил я. — Опасность подстерегала их на каждом шагу, но им, вооруженным до зубов, сам черт был родным братом, а ведьма — сестрой. Они…

— Аут, — прервал мои восклицания Валька. — Извини, в больших дозах я тебя выносить не могу.

— Недержание речи, — промямлил я. — Какой Цицерон пропадает!

— Если бы Цицерон пообщался с тобой полдня, он попросил бы изолировать его в одиночке. Лет… на пять, — прикинул срок Валька.

Он неожиданно наметил путь — через кладбище, а не с острова из часовни. Так сказать, доказательство теоремы от обратного.

Валька — человек практичный. И считает всякую романтику, которой заразил нас Король, чепухой и бредом, не стоящим выеденного яйца. Яйцо-то хоть можно съесть!

Я однажды давал ему почитать А. Грина, и Валька потом обозвал его романтические произведения сказочками. Вальку можно понять: он с малолетства вкалывает. «Я городской деревенский житель, — говорит он. — За водой сходи, дрова наколи, уголь загрузи, кабанчика накорми, навоз за ним убери, за курами последи. Все удобства — во дворе. И трудодни не записывают. Та еще романтика!»

— Знаешь, Валюхан, — заметил я. — Они с жиру бесятся, а если бы вот ты занимался бизнесом на музыкальном фронте, я слова бы не сказал.

— Да мне просто некогда, — усмехнулся он. — И потом я торгашей не перевариваю.

Отец мой как-то матери говорил, что не переваривает продавцов, таксистов и официантов.

«По одному нахалу обо всех судишь? — возразила ему она– Среди них много достойных людей». «Наверняка много» согласился отец. — Уж такой я невезучий: мне они почти не попадались. Я за свою жизнь столько «жалобных книг» исписал — потолще «Трех мушкетеров» получилось бы. И слово-то какое противное: «жалоба»! Значит, они из меня жалобщика делают? Зачем им «книги» такие даны? Значит, заранее знают их натуру. Удивляюсь, что еще «челобитных книг» или каких-нибудь там «плаче-вопиющих ведомостей» нет!»

Юрик нам рассказывал, что во время олимпиады в Москве торговлю вели сотни студенческих отрядов. Молодые продавцы, всегда с улыбкой, никакого обсчета, никакого недовеса. И «жалобная книга» на виду, а не у директора магазина дома под подушкой. Не поверите: за всю олимпиаду во всей Москве, где работали студенты, ни одной жалобы не появилось. Так что торговец торговцу — рознь.

Мы с Валькой не спеша дошли до кладбища, обогнули его с тыла, перелезли через ограду и прокрались к лазу подземного хода. Тихонько открыли люк, спустились по ступенькам.

Валька включил свой прожектор. Стало светло, как в операционной.

— Этот ход куда ведет? — спросил он.

— На остров.

— А этот? — свернул вправо Валька.

— Сам видишь, в тупик.

Мощный луч уперся в самую стенку из нового кирпича, перегораживающую проход.

— Там по пути других ходов не было? — поинтересовался Валька.

— Один только. Во двор монастыря ведет. Он тоже теперь новой стеной перекрыт… И сыро. Вода с потолка капает.

— Ну, для любой мастерской сырость — смертельна. У меня даже в погребе сухо. — Валька внимательно обводил лучом фонаря тупик.