Великий князь похлопывает адъютанта, обнимает за талию, треплет за ушком…

Гороховые пальто все ближе…

Стражники все ближе…

Адъютант прыгает в машину. Она козлит…

— Такая ваша планида! — шепчет Старков и замахивается бомбой…

Рванулась машина прочь…

Выдохнул голубой дымок Великий князь…

Чудовищный взрыв расколол мироздание…

— Хорошо, — шепчет лежащий на койке Старков. — Как хорошо!..

…Другое видение населяет вакуум его отключенного от деятельной жизни сознания.

Старков сидит за самодельным столом в крошечном закутке — земляной заброшенной баньке — и при свете керосиновой лампы начиняет бомбу. Перед ним аптекарские весы, мешочки с селитрой, порохом, бутылочки с кислотами, пружинки, проволочки, куски разного металла. Он так ушел в свое тонкое и опасное занятие, что не сразу услышал сильный стук в дверь.

Но вот услышал, и рука сама потянулась за револьвером. Он оглянулся, ветхая дверца вот-вот готова сорваться с петель — ее пинают снаружи ногами.

Старков спрятал револьвер в карман кацавейки, взял тяжелый молоток, подошел к двери и откинул крючок.

Перед ним стоял мальчик лет двенадцати с заплаканными глазами.

— Чего не отворяешь? — сказал он басовитым от слез голосом.

— А ты почем знал, что я тут? — подозрительно спросил Старков, но молоток отложил.

— Где же тебе еще быть? Все знают, что ты тут книжки учишь. Идем, тетка Дуня помирает.

— Какая тетка Дуня?

— Ты что — зачитался или вовсе дурак? Да твоя маманя. Сердце у ней.

— Ладно, ступай. Я мигом…

…У свежевырытой рыжей на снежном фоне могилы стоит отверстый гроб. В нем лежит маленькое, выработавшееся тело далеко не старой женщины — ее русая голова едва тронута сединой, в узловатых пальцах белый платочек. У гроба — пять-шесть соседских женщин и мальчик, принесший Старкову скорбную весть.

— Заколачивайте, — говорит Старков могильщикам. Лицо его сухо.

Глухо и скучно колотит молоток по шляпкам гвоздей. Ворона прилетела на соседнее дерево, сутуло уселась на ветку и вперила темный зрак в привычную ей, кладбищенской старожилке, человечью печаль.

Стучат комья мерзлой земли о крышку гроба.

Вырастает могильный холмик.

К Старкову подошел благообразный старик в полушубке и волчьем малахае. Протянул ему узелок.

— От их степенства Феодора Евстахиевича.

— От кого? — рассеянно спросил Старков.

— От хозяина усопшей. Поминальное утешение, — с почтением к дарителю сказал старик, снял малахай, перекрестил лоб, поклонился могиле и важно пошел прочь.

Старков так же рассеянно пошевелил рукой сверток: уломочек домашнего пирога с вязигой, жамки, кусок колбасы.

— Немного же вы заслужили, маманя, за двадцать лет собачьей преданности.

Размахнулся и швырнул узелок с гостинцами в кусты…

…Старкова-узника вернул к действительности ржавый звук открываемой двери. Не меняя позы, он скосил глаза.

В камеру ступил надзиратель. Заботливо придерживая дверь, дал войти еще троим: прокурору, начальнику тюрьмы и врачу.

— К вам господин прокурор, — сказал начальник тюрьмы. — Может быть, вы потрудитесь встать?

— Это обязательно? — спросил Старков. — По-моему, только приговор выслушивают стоя. Вашу новость я могу узнать лежа. Еще успею и настояться, и нависеться.

— Что вы болтаете? — грубо сказал начальник тюрьмы. — У господина прокурора есть сообщение для вас.

— Я хотел напомнить вам, — красивым баритоном сказал прокурор, — что срок подачи прошения на высочайшее имя о помиловании истекает через два дня.

— Как время бежит! — вздохнул Старков. — Совсем недавно было две недели.

— Молодой человек, — взволнованно сказал врач, — жизнь дается только раз.

— И надо так ее прожить, — подхватил Старков, — чтобы не было стыдно за даром потраченные дни. Я знаю школьные прописи. И мне не будет стыдно.

— Не рассчитывайте на отсрочку, — каким-то сбитым голосом произнес прокурор.

— А я и не рассчитываю, — равнодушно произнес Старков и закрыл глаза.

Посетители покинули камеру. В коридоре врач сказал:

— Среди террористов нередки люди твердые, но такого я еще не видел, — и промокнул лоб носовым платком.

— Я не верю в подобное мужество, — покачал головой прокурор. — Это эмоциональная тупость. Отсутствие воображения. Душевная жизнь на уровне неандертальца. Он лишен всех человеческих чувств.