Он поднял козырёк пальцем в кожаной перчатке и тотчас же перестал брюзжать, — как-то сразу понял, что именно здесь «имело место»…

Его открытый кабриолет «Вандерер-В11» как раз миновал кривую жердь, крашенную «зеброй» и должную символизировать собой шлагбаум, но никакого полицейского поста при нём не было, хотя в деле несения караульной службы кто-кто, а татары отличались прямо-таки немецкой педантичностью. Нет никого, какой уж тут патруль навстречу….

Поднял «шлагбаум», соскочив с широкого седла колясочного мотоцикла, один из жандармов, высланных по ордеру сопровождения вперёд.

— Стоять! — окриком распорядился Эйхен, ухватившись за спинку адъютантского кресла и подскочив на ноги.

Впрочем, тут же и плюхнулся обратно на диванчик, рефлекторно вжавшись пониже. В который раз гауптман пожалел, что в отличие от фронтовых офицеров в полевой жандармерии как-то зазорно считалось носить чехольчики защитного цвета на погонах, — сверкаешь теперь алюминиевым шитьём, как этикеткой пивной бутылки на полке тира в «Октобер Фест».

Вслед за кабриолетом гауптмана остановился грузовик с тентом, где разом угомонился взвод солдат, и, перестав звенеть цепью, фыркнул ресиверами тяжёлый «МАН»-бензовоз с трехтонной плоской цистерной.

— Гефрайтер! — кликнул Эйхен того же проворного унтера, что открыл шлагбаум.

Тот попятился к командирской машине, настороженно поводя во все стороны клювастым дулом «шмайссера», и только последние десять шагов пробежал с полагающимся подобострастием, забросив автомат за спину.

— Да, герр гауптман!

— Немедленно выясните обстановку в посёлке! И передайте господину лейтенанту… — махнул он перчаткой через плечо, в сторону грузовика, — …чтобы вытряс своих бездельников наружу и выставил оцепление, мало ли что. Действуйте.

— Яволь! — заскрипел коваными сапогами по щебню гефрайтер.

Два тяжёлых мотоциклета не спеша, будто без особого энтузиазма, съехали по насыпи с дороги, на которой они были бы отличной мишенью, и, петляя между всяческим бытовым хламом окраинного пустыря, направились к Эски-Меджиту. Над ними угрюмо вздымалась крутая гора с невзрачными руинами крепостной стены. По склону её всё ещё ползли белые кудри утреннего тумана….

Смертная тоска так сжала сердце обер-лейтенанта Дитера Кампфера своими холодными костяными пальцами, что он долгое время был вовсе не в состоянии что-либо соображать. Он прижимал скобу русской гранаты к её стальному цилиндрическому боку, не чувствуя своих трясущихся, онемевших рук, не сводя глаз с её ромбической насечки. И только время от времени, облизав пересохшие губы, осматривался — резко, по-совиному, повертев головой в одну и другую сторону — но ни одной живой души, которую можно было бы позвать на помощь, на майдане не было. Татары же, полицаи, услышав краткую речь о помиловании «Фёдором-эфенди», разбежались и, кажется, не по домам даже, а в сторону леса. Свои, если кто и остался жив, тоже не появлялись.

Хоть молись, — но молился Дитер в последний раз еще в гитлерюгенде у «мемориала шестнадцати», и то до сих пор не мог сообразить, кому именно молился, то ли фюреру, то ли Фридриху Барбароссе… Кто такие «мученики 9 ноября» [48] , он и тогда не совсем понял.

Немало времени прошло, пока обер-лейтенант, начал более-менее трезво оценивать свое положение.

А положение было: «Achtung, minen!» Граната с вырванной чекой… Искать её, чеку то есть, и с миноискателем было бы бессмысленно — русский моряк, как только управился, бросил кольцо через плечо в безбрежную глинистую грязь майдана. И теперь граната помещалась на коленях обер-лейтенанта у него в ладонях, а руки, связанные в запястьях, были к этим же коленям привязаны вместе со стулом…

В общем, система была довольно путанная, но неумолимо надёжная, как гильотина. И чтобы сработала она, достаточно только разжать руки. Это было понятно и без слов матроса… совершенно очевидно, матроса — драная тельняшка, синеватый якорь на тыльной стороне ладони…

— Ну, если руки не отнимутся, и не заснёшь, фраер… — сказал он. — Если своих дождёшься — считай, подфартило.

Дитрих тогда понял только Freier — жених, но к чему оно было сказано, так и не сообразил. Если и жених, то разве что старухи с косой. Сидит на рассохшемся стуле, на самом краю террасы с резными столбиками, перед ступенями крыльца, на которых непременно свернёт со временем шею, потому, что передние ножки стула — на самом краю самой последней доски.

Но будет ли у него время, чтобы свернуть себе шею? Большой вопрос. Скорее всего, нет, потому что рук он уже не чувствует и, соответственно, не почувствует и когда граната из них выскользнет ему на колени.

«Шайсе!» Если бы он держал в ладонях обыкновенный булыжник, то держал бы его до бесконечности… ну, уж точно до тех пор, пока кто-нибудь не подошел бы и, аккуратно, перехватив пальцами стальную скобу — этот рычаг гильотины, — не освободил бы его от влажной, железной смерти. А так и пары часов не прошло, наверное… впрочем, может быть, и пары минут: время тянется невыносимо медленно, будто сам чёрт отмеряет его, наматывая на локоть нервы обер-лейтенанта…

Сколько бы там не прошло времени, но прошло ничтожно мало, а граната уже мокрая от пота и вот-вот выскользнет из помертвевших рук. Русский специально закрутил верёвки так, чтобы ладони с гранатой оставались на весу, и дальше, чем его собственные, Дитера, колени она не упадёт.

Впрочем…

Только теперь на глаза старшему лейтенанту попался огромный чугунный чан, приткнувшийся сбоку крыльца под желобом водостока. В таком аборигены, кажется, давили виноград, а может быть, варили свое фольклорное блюдо — плов; судя по адским размерам котла, — плов с коммунистами. В чане плавали алые покоробленные листья, словно сгустки крови, но толщина стенок чана — с большой палец — внушала доверие. Пусть призрачное, но, за неимением вариантов…