В тот же день, после ленча, меня остановил во дворике Рой. Он криво усмехнулся и сказал:

– Мы вот опасались, что нам придется отменить праздник, верно?

– Опасались, ты прав.

– Именно. А опасаться-то было нечего. Джоан и ее мать давно уже – несколько недель назад – решили сказать Ройсу правду только после праздника. Они знали, что на праздник приглашен этот старый хрыч и что он собирается раскошелиться – да вот, видно, не собрался, – и не хотели ломать наши планы. Ну, что ты теперь скажешь о женской интуиции?

Я не смог удержаться и рассмеялся.

– Мы остались в дураках, – сказал Рой. – Причем не только мы с тобой, а все наши мудрецы. Все мы, скопом, оказались круглыми, лопоухими дураками.

Он предугадывал сегодняшние события, поэтому усмешка у него получилась очень печальной. Мы распрощались, и я не видел его весь день; он записался на обед, но в трапезной его не было. Он пришел ко мне поздно вечером и сказал, что несколько часов просидел у леди Мюриэл. В тот День она открыла Ройсу правду.

Я с тревогой думал не только о ректоре и его домашних, но и о Рое. Он вел себя так, словно у него начинался приступ депрессии. И мне вовсе не стало спокойней, когда он, даже не рассказав, что было в Резиденции, настойчиво потащил меня на какую-то вечеринку. Мы оба понимали, что ему не миновать приступа. И его лихорадочно приподнятое настроение испугало меня больше самой мрачной тоски.

На вечеринке он был приветливым и веселым, но когда мы вернулись под утро в колледж, он посмотрел на освещенное окно ректорской спальни и сказал:

– Как ты думаешь, ему удалось сегодня уснуть?

Мы стояли у стены дома, глядя на светящееся окно. В небе сверкали звезды, дворик тонул в сонной предутренней тишине.

Рой проговорил:

– Я никогда еще не встречался с таким мучительным одиночеством.

Потом, сидя у камина в своей гостиной, он рассказывал мне, с острой проницательностью горького сочувствия, о Ройсе и леди Мюриэл. Их брак был не особенно удачным. Ройс мог бы принести счастье многим женщинам, но пробудить чувства леди Мюриэл не сумел. А про нее – уже перед самой свадьбой – ее тетка сказала Ройсу страшные слова: «Предупреждаю вас – она совершенно бездушная женщина». Леди Мюриэл на многих производила такое впечатление, но Рой всегда говорил, и я верил ему, что мы ошибаемся. Действительно, ее чувства разбудить было нелегко, и Ройсу не удалось этого сделать. Они прожили вместо двадцать пять лет, у них были дети, но, как сказал мне Рой, она никогда не понимала своего мужа.

– Бедняжку вечно сбивали с толку его шутки, – заметил Рой.

Однако они полностью доверяли друг другу, и сегодня ей пришлось сказать ему, что он умирает. По мнению Роя, она собралась с духом и без всякой подготовки выложила мужу всю правду.

– Она всегда считала, что не умеет найти с ним общий язык, – рассказывал Рой. – И сегодня ей было особенно тяжко. Ее истерзала мысль, что любой другой человек наверняка отыскал бы задушевные, верные слова, а она за всю жизнь так и не научилась с ним разговаривать.

Порой нам казалось, что Ройс обо всем догадывается, но мы ошибались. Правда потрясла его. Он не стал упрекать жену. Леди Мюриэл не помнила в точности, о чем он говорил, да он, как она передавала потом Рою, почти ничего и не сказал.

«Трудно жить без будущего», – только эту фразу она и запомнила.

Но тяжелее всего ей было видеть, что он даже не вспомнил про нее, думая о близкой смерти. «Он всю жизнь почти не замечал меня, а тут и вовсе забыл, что у него есть жена», – со слезами на глазах пожаловалась она Рою.

Эта жалоба заставила Роя с горечью подумать о человеческом эгоцентризме и одиночестве. Они прожили вместе всю жизнь. Она открыла ему правду – и увидела, что он думает только о своей смерти, как будто жены у него просто не было.

Когда леди Мюриэл ушла и ее сменила Джоан, он попросил, чтобы к нему никого не пускали.

Рой сказал:

– Мы все обречены на одиночество. Каждый из нас. На полное, абсолютное одиночество.

Немного погодя он добавил:

– Если ее мучает сейчас одиночество, то, подумай, – каково сейчас ему! Подумай, каково это – знать, что на днях ты обязательно умрешь!

Найтингейл, предъявив Джего свои требования, притих – то ли успокоился, то ли перестал думать о должности наставника. По мнению Брауна, он просто понял, что ничего сейчас не добьется и что ему выгодней переждать. Браун не давал нам забыть о намерениях Найтингейла:

– Я согласен, он очень неуравновешен, и его противоречивые чувства вы понимаете, наверно, лучше, чем я, но сейчас-то он, по-моему, твердо знает, чего хочет. И это беспокоит меня больше всего. У Найтингейла появилась вполне определенная цель, и он еще испортит нам немало крови.