Браун был совершенно прав. Я уже научился у него предугадывать характер человеческих поступков и обуздывать, когда нужно, свое психологическое воображение. Однако и я был прав: Найтингейла терзало сейчас тревожное беспокойство, которое человек не в силах унять: сначала его мучает какая-нибудь одна забота – должность наставника, например, – он обдумывает, как ее добиться, предпринимает для этого какие-то шаги и ненадолго успокаивается; но вскоре его начинают одолевать другие заботы, и все начинается сначала. Найтингейла заботило сейчас голосование в Совете Королевского общества – Совет должен был собраться в марте, – и он тревожно гадал, примут ли его наконец в Общество, осуществится ли его заветная мечта.

Каждую весну овладевала Найтингейлом эта мучительная тревога. Она походила на медленную пытку – ведь если должности наставника он мог как-то добиваться, то тут ему оставалось только ждать, и это приводило его в отчаяние.

Кроуфорд во второй уже раз замещал в Совете Общества какого-то умирающего старика. Рассказывая нам об этом, он был по-всегдашнему невозмутим. Найтингейл слушал его, угрюмо нахмурившись, но все же не выдержал и спросил:

– Вы знаете, когда будут известны результаты голосования?

Кроуфорд полистал свою записную книжку.

– В марте. – Он назвал точную дату. – Но опубликуют их месяца через два после этого. Вас интересует какой-нибудь определенный человек?

– Д-да!

Тут уж Найтингейла понял даже Кроуфорд.

– Вы говорите о себе?

– Да.

– Простите, я сразу не сообразил, – равнодушно извинился Кроуфорд. – Я ведь работаю в другой подкомиссии, у нас с вами разные специальности. По-моему, я ничего не слышал о химиках. Или просто не обратил внимания. Но если мне удастся узнать что-нибудь определенное, я скажу вам. Вся эта никому не нужная секретность кажется мне чепухой.

Фрэнсис Гетлиф внимательно слушал их разговор, а потом, когда мы вышли вместе с ним из профессорской и дверь за нами закрылась, сказал:

– Неужели никто не избавит его от этой муки?

– Ты что-нибудь знаешь?

– Я слышал фамилии химиков. Разумеется, его там нет. Он но включен даже в списки кандидатов. Его никогда не выберут в члены Общества.

– Вряд ли кто-нибудь скажет ему об этом.

– Еще бы.

– А когда, кстати, выдвинут твою кандидатуру? – спросил я Фрэнсиса, забыв о нашей размолвке.

– Когда я буду уверен, что меня изберут – изберут через три или четыре года после выдвижения моей кандидатуры. Я не хочу ничего начинать без уверенности в успехе.

– Ты собираешься сделать первую попытку будущей весной?

– Собирался. Я надеялся, что тогда к сорок второму году я пройду в члены Общества. Но все поворачивается не совсем так, как мне хотелось бы, – с горькой откровенностью сказал Фрэнсис.

– Тебе последнее время не везло? – спросил я.

– Да, пожалуй, – ответил он. – На мою работу почти но обратили внимания. Но дело не только в этом. Я работал хуже, чем мог.

– У тебя еще много времени впереди, – сказал я.

– Много, – согласился Фрэнсис.

Никто из нас, подумал я, не относится к себе так требовательно, как он.

Недели через три, зайдя после ленча в привратницкую, я услышал голос Найтингейла. Меня поразил его тон, и я вспомнил, что сегодня должно выясниться, кого из кандидатов избрали в Королевское общество.

– Если на мое имя придет телеграмма, – говорил Найтингейл привратнику, – пришлите мне ее тотчас же. Я буду у себя до самого обеда. Тотчас же – вы меня поняли?

День был пронзительно холодный: зима прогнала неустойчивую февральскую весну, наползли свинцовые тучи, и часа в четыре уже стемнело. Я читал, сидя у камина, а потом позвонил дворецкому и заказал чай, чтобы выпить его до прихода студента. Дожидаясь официанта, я подошел к окну. В морозном воздухе кружились редкие снежинки; стуча по каменным плитам шипами футбольных бутс, через дворик прошло несколько старшекурсников, их голые коленки посинели от холода, изо рта облачками белого пара вырывалось теплое дыхание. Потом я увидел Найтингейла – он шагал в сторону привратницкой. Студенты громко и весело перекликались, но Найтингейл, казалось, не замечал их.

Спустя минуту он прошел назад – медленно и понуро; он явно не чувствовал холода. Телеграммы не было.

Сидя за обедом в трапезной – с мертвенно-бледным, неестественно напряженным лицом и словно бы высеченными на лбу морщинами, – он то и дело прикладывал руку к затылку, так что Льюку, который сидел с ним рядом, в конце концов стало не по себе. Он несколько раз посматривал на это бледное, изнуренное, мрачное лицо, порывался заговорить, но сдерживался. Потом спросил:

– У вас все в порядке, Найтингейл?