— Мале был у короля на Пасху в прошлом году, когда я ездил ко двору с лордом Робертом, — пояснил Уэйс. — Я поболтал кое с кем из его людей.

Я был благодарен за эти полезные сведения, так же как за новости, принесенные из города. Оказывается, ходили слухи о мятежах на самом юге королевства и рассказы о некоторых лордах, которые сделали ноги обратно в Нормандию. Среди них были Гуго де Грандмеснил, виконт Винчестера, и его шурин Ханфрид де Тилье, кастелян Гастингса. Одни из самых влиятельных людей в той части Англии.

— Я не знал о серьезных волнениях на юге, — сказал я.

Мы всего несколько недель назад оставили Лондон, и там было почти тихо. Интересно, это те восстания имел ввиду Мале, когда говорил, что повсюду англичане убивают норманнов?

— Даже здесь, в Эофервике, неспокойно, — кивнул Уэйс. — Это заметно даже по тому, как местные смотрят на нас, словно собираются укусить за задницу. Они нас ненавидят, и уже не боятся показывать это.

— Только вчера вечером была драка внизу на пристанях, — подтвердил Эдо. — На нескольких рыцарей кастеляна напали английские бандюки. Я видел с моста, что там происходило. Это был настоящий бой. Пришлось перебить не меньше полудюжины, остальные сбежали.

Раз на рыцарей нападают уже открыто, значит дела обстояли хуже, чем я себе представлял. Не было сомнений в том, что горожане знают о гибели тысячи французов в Дунхольме, так что у нас прибавилось поводов для беспокойства. Но это не могло объяснить восстаний на юге, потому что с нашего разгрома прошла всего неделя. Новости разносятся быстро, но не настолько стремительно.

— Что вы собираетесь делать теперь? — спросил я их. — Я имею в виду, теперь, когда лорд Роберт мертв.

Они посмотрели друг на друга, и я понял, что они еще не обсуждали этот вопрос. Конечно, если бы у Роберта был сын от законного союза, нам не пришлось бы выбирать; мы вернулись бы в Коммин и посвятили ему свои мечи. Но он был отцом одних ублюдков, и, хотя само по себе это не имело особого значения, ни один из них еще не вошел в возраст, чтобы взять имения отца под защиту, так что теперь земли вернутся королю Гийому.

— Может быть, попробуем найти нового господина здесь. — сказал Уэйс. — В противном случае вернемся в Лондон, а, может, и в Нормандию.

— В любом случае, — кивнул Эдо, — Не будем ничего предпринимать, пока твоя нога не заживет окончательно.

Я спросил себя, должен ли я упомянуть о предложении виконта, но решил пока этого не делать. Хотя он был щедр на похвалы, я еще не был уверен, что хочу остаться в Нортумбрии, учитывая события последних дней. И я не знал, распространяется ли его предложение на моих товарищей, так как в разговоре со мной он не упомянул о них. Я не хотел расставаться с людьми, которых знал так долго.

— Я в долгу перед вами, — сказал я. — Если бы не вы…

Я не закончил мысль, потому что не любил думать о том, что могло бы произойти, да не случилось. Почти наверняка, я бы умер и не беседовал бы с ними сейчас.

— Мы сделали, что должны были сделать, — пожал плечами Эдо. — Мы же не могли бросить тебя там.

— Тем не менее, я обязан вам жизнью.

Уэйс положил руку мне на локоть.

— Мы будем в пивнушке в верхней части города, местные называют эту улицу «Kopparigat». Приходи туда, когда нога заживет.

— Если священник разрешит, — добавил Эдо с усмешкой.

Они оставили меня, хотя мне не пришлось долго сидеть в одиночестве. Явился Гилфорд со свежими припарками для моей ноги. Он был доволен: утюг помог больше, чем он надеялся, разрез полностью закрылся, и не было никаких признаков нагноения. Шрам останется навсегда, сказал он, но тут ничего не поделаешь. Он станет украшением коллекции, собранной в прошлых сражениях: на руке, на боку, на лопатке, хотя по общему признанию, ни один из них не мог сравниться с последней раной.

Чуть позже меня посетил монах. Волосы вокруг выбритой макушки были короткими и серыми, ряса забрызгана грязью, и от него здорово разило навозом. Он принес с собой стеклянную банку, которую передал мне, не говоря ни слова. Я спросил его, что это значит, но он тупо посмотрел на меня; ясно, что он не понимал по-французски. Но тем не менее, он, должно быть понял мое замешательство, потому что опустил одну руку к промежности и пошевелил указательным пальцем, а другой рукой указал на банку.

Сообразив, что он ждет от меня, я попытался сесть. Моя голова по-прежнему была тяжелой, а руки слабыми от лихорадки, но монах не пытался помочь мне, а просто отвернулся к окну. Наконец, мне удалось усесться на край кровати спиной к монаху, и я заполнил банку.

Он взял ее, как только я перестал журчать, поднял золотистую жидкость к свету и взболтал ее, бормоча что-то непонятное. Он задумчиво понюхал банку, и затем поднес край ко рту. [10] Я с отвращением смотрел на эти манипуляции, вероятно, он заметил выражение моего лица, потому что ответил насмешливым взглядом и вышел, все еще кивая и бормоча себе под нос.

Я решил расспросить о странном монахе у капеллана, навестившего меня вечером.

— Если моча темная и мутная, — объяснил Гилфорд, — это указывает, что лечение необходимо продолжать. Светлая и прозрачная моча, которая не пахнет тухлятиной и, главное, имеет сладковатый вкус, это верный признак хорошего здоровья. Разве можно пренебрегать таким полезным исследованием?