— Инфекции их ереси нельзя позволить заразить других.

— Польза целого должна иметь приоритет перед пользой частей.

— Вы убиваете их? — спросил я.

— Нет!

— Мы не можем убить!

— Это противоречит Учению.

— Но Вы выгоняете их, предполагая, что они погибнут в Прериях, -

Напомнил я.

— Но ведь это — Прерии, будут тем, что убьёт их, а не мы.

— Мы, таким образом, невиновны.

— Такое изгнание является приемлемым для Учения? — спросил я.

— Конечно. Как ещё загон может избавиться от них?

— Вы должны понять, что нам не нравится поступать так.

— Так поступают только после того, как любая иная альтернатива была исчерпана.

— Различность нападает на корень Одинаковости. Одинаковость важна для самой цивилизации. Таким образом, Различность угрожает обществу и цивилизации непосредственно.

— Различность должна быть уничтожена.

— И что же, получается что, есть только одна ценность, одно достоинство? — не выдержал я.

— Да.

— Один это один, — глубокомысленно изрёк кто-то из них, — самоидентичный и одинаковый.

— А шестнадцать, это шестнадцать, — заметил я.

— Но шестнадцать, это, же шестнадцать раз по одному, и таким образом всё опять уменьшается до одного, который один.

— А что тогда относительно половины и половины? — спросил я.

— В целом они составляют один.

— Что относительно одной трети и одной трети, тогда? — уже издевался я.

— Каждый из тех есть всего лишь одно число, и, таким образом, каждый это один, и один это один.

— А что Вы думаете о разнообразии вокруг Вас, — спросил я, — скажите, как относиться к кайиле и слину?

— Одна кайила и один слин, оба один, который есть один.

— Что Вы можете сказать относительно ноля и одного?

— Ноль — одно число, и каждый — одно число, и таким образом каждый есть один, и один есть один.

— А относительно ничто и один?

— Один это один, и ничто это ничто, как если один был покинут одним, который и являлся одним.

— Но у Вас было бы по крайней мере одно ничто, не так ли?

— Ничто или ничто или один. Если это ничто, тогда это ничто. Если это один, то это один, и на одном.

— Таким образом, все — то же самое, — заключили Ваниямпи.

— По-моему, то, что Вы несёте это полный бред, — не выдержал я. — Вы знаете об этом?

— Для неосведомленного глубина часто кажется бредом.

— Действительно, для некоторых, кому не хватает просвещённости, это может также показаться бредом.

— Чем более абсурдным что-то кажется, тем более вероятно что, это должно быть верно.

— Это кажется абсурдным, — согласился я с первой частью последнего довода.

— И это, само по себе, есть то самое доказательство, которое показывает, что Учение наиболее вероятно правильно.

— И это, как предполагается, самоочевидно? — спросил я, уже ничему не удивляясь.

— Да.

— Но это не самоочевидно для меня, — заметил я.

— Это не изъян его самоочевидности.

— Вы не можете обвинить самоочевидность Учения в этом.

— Что-то, что самоочевидно одному человеку, может быть не самоочевидно другому.

— Как это может быть самоочевидно одному, и не быть таковым другому? — продолжал я издеваться.

— Кто-то может быть более талантливым в обнаружении самоочевидности, чем другой.

— А как Вы различаете то, что только кажется самоочевидным, и то, что действительно самоочевидно?

— Царствующие Жрецы не обманули бы нас.

— Они-то тут причём? — удивился я.

— Это самоочевидно.

— Вы когда-либо ошибались о том, что самоочевидно?

— Да, часто, — признался Тыква.

— Как Вы объясняете это? — Я спросил.

— Мы слабы и немощны.

— Мы — только Ваниямпи.

Я посмотрел на Тыкву.

— Безусловно, — сказал он, — Есть место для веры во все это.

— Довольно большое место, насколько я догадываюсь, — предположил я.

— Достаточно большое, — подтвердил Тыква.

— Насколько же большое? — допытывался я.

— Достаточно большое, чтобы защитить Учение, — сказал он.

— Я так и думал, — усмехнулся я.

— Нужно же верить хоть чему-то, — объяснил Тыква.