– Ты просто отсталая! – объясняет мне Данилевский, который, как известно, всегда против меня. – У них разные курсы, разные учебники, это мы жили, как в казарме, один учебник был на весь Союз.

– Да учебники противоречивые, часто безграмотные, особенно гуманитарные, Егор! Ты просто не знаешь! По точным предметам детям в восьмом классе задают то, что двадцать пять лет назад изучали на первом курсе института. Мы с тобой этого в школе не проходили!

– Наука идет вперед… – естественно, парирует Данилевский.

– Да при чем тут наука! Контрольные не соответствуют тому, что проходят дети. С седьмого-восьмого класса школьники, пытаясь приспособиться к перекошенной, неверной действительности, создают свою систему – как удержаться на положительных оценках, где отыскать ответы на задачи, тесты, как обмануть дурную, давящую на них систему и учителя.

– Учатся жить. Вот ты не умеешь жить, а Катя с малых лет знает – чтобы жить, нужно крутиться, крутиться… Ты прешь напролом, правду-матку режешь, а Катя – в обход, ты же сама говорила, – молодец, девочка.

– Ну, хорошо. А учителя самодурствуют, имеют полнейшую, ни в чем и ничем не ограниченную власть самодурствовать на выделенном им клочке детской жизни, это тоже – хорошо, тоже школа жизни?

– Конечно. А в чем их самодурство?

– Учитель по математике задает десять задач. А хочет – пятнадцать. Или – тридцать восемь. Никто ей не указ. Класс математический? Нет. Просто преподаватель любит свой предмет. И не любит детей. Или любит, но какой-то особенной любовью.

– Ну, а еще?

– Химичка отвергает все учебники, учит детей по своим институтским конспектам, бессистемно, без начала и конца, рассказывает все, что знает, потом дает нерешаемые контрольные. Все сыпятся – колы, двойки. Идут к ней в субботу пересдавать. У нее – факультатив в субботу, никто на него не записался. А так – целыми классами к ней народ валит. Представляешь, заглядывает директор – а на факультативе по химии – сорок семь человек, три параллели, сидят на головах друг у друга. Вот это учитель! Вот это авторитет предмета!

– Пусть Катя барахтается, приспосабливается, – лениво заключает Данилевский. – Слушай, я пойду работать, ладно? Я с тобой в пустых разговорах уже десять минут потерял. Нет, одиннадцать. Начали ровно в час, я заметил. Одиннадцать минут разговоров ни о чем. Школьная система плохая! Попробуй, переделай ее! Напиши план, пошли своему царю. Ты же за царя?

Данилевский, как выяснилось недавно, – против советской власти, которой давно уж как нет, но он и против нынешнего президента. Почему? Иногда я думаю, что в пику мне. На самом деле ему все равно, по телевизору он смотрит только футбол.

Классная руководительница на собрании бегло читала по бумажке:

– Дети должны делать домашнее задание от двух до двух с половиной часов.

– Елизавета Петровна! – вскинулась я. – А как это может быть? Только алгебра или геометрия, а тем более химия занимают более двух часов. Каждая! Если честно все делать.

– Подойдите к учителю, поговорите, – мягко улыбнулась двадцатипятилетняя толстушка, наша классная, поправляя карминно-красную кофточку с огромным декольте.

Катька рассказывает, что происходит с мальчиками, когда классная в этой кофточке подходит поближе, наклоняется над тетрадкой или планшетом, и они оказываются в сладком дурмане большой, белой-белой и гладкой груди Елизаветы Петровны. Мальчики плывут, текут, теряют разум…

– Меня они не послушают, вы же понимаете, – договорила та.

– А меня – послушают?

Классная только вздохнула:

– Ну… идите к директору.

– Никто в этом разбираться не будет. Не хочешь – не учись, – согласилась мама Катькиной подружки, Вики, рисующей и рисующей людей с рогами и кошачьими ушами.

Вроде люди, а вроде и животные. Может, поэтому у одной героини два мужа. Нарисованной девочке на вид… как сейчас Катьке – лет тринадцать-четырнадцать. Красивая девочка, фигуристая, длинноногая, с ресницами, высокой грудкой, зовущим ротиком. И два мужа. Вика нарисовала уже целый роман в картинках. Организовала группу в Интернете. И выкладывает еженедельно новые любовные приключения своей Балы – так она назвала девушку-животное. Сначала Бала была одна и маялась переизбытком стероидных гормонов, все хорошела и хорошела, грудь у нее все росла и росла, губы распухали, а «парня» – не было. Потом появились сразу двое. Она выбирала, выбирала – то с одним пробовала пожить, то с другим. То в такой позе, то в другой… Не выбрала, решила – лучше с двумя. И выбирать не надо, и веселее.