Поначалу-то идея показалась здравой. Подвешать на деревья возле чужого острога и деревни туземцев несколько "глаз", а чуть поодаль, систему хранения информации и мощный радиопередатчик. Вроде как, закончатся шторма, мы вернемся в этот мир, и скачаем данные о том, как пережили "зиму" аборигены. Только кто же знал, что явимся мы с Лехой, бляха от ремня, к шапочному разбору.

Деревянный, двухэтажный, собранный из разнокалиберных бревнышек, сарай, с покатой крышей и узкими, предназначенными скорее для ружейной пальбы, чем для освещения, окнами-бойницами предстал перед нами жалким огрызком. Воздух был наполнен влагой, так что не удивительно, что форт не загорелся, хоть местами из развалин и поднимались тоненькие хвостики дымков.

Вышли мы с Лехой выгодно. На длинный, каменистый язык, прикрывающий бухточку с юга. На нем, правда, совсем не было деревьев, и четыреста метров от леса до показавшегося нам удобным для наблюдения места, то ползком, то перебежками мы преодолевали почти час. Но в итоге то, что предстало перед нашими глазами было достойно усилий. Потому что в бухте, левым бортом к останкам форта, стоял черный корабль с черным же флагом на корме. Три мачты, и высокая, покрытая сажей труба между ними. А из бортов торчали длинные, не короче полутора метров, стволы пушек. Миллиметров этак под двести диаметром.

Когда относительно не далеко, метров за пятьсот, начинает садить "калаш", становится как-то неуютно. Потому как из этого аппарата может случайно достать и за полверсты. Были прецеденты. А вот когда бахнула пушка с того корабля, мне лично показалось это чем-то не серьезным. Не реальным. Игрушечным или бутафорским. Далекое "бухххх", клуб сизого дыма моментально сносит тугим ветром, а на берегу, между остатков бревенчатых стен, уже падает черная точка ядра. Падает, не взрывается, но бревнам довольно и этого. Летят в воздух щепки и валятся камни с нетронутой прежде части крыши.

— Атас, — комментирует артобстрел Леха, не отрывая взгляда от экранчика видеокамеры. — Я такого даже в кино не видел.

— Корабль побольше снимай, — посоветовал я. У меня была другая задача. Я высматривал в недавно купленную оптику MARCH-F 3x-24x52 на моем любимом "Вепре" людей на борту черного судна. Мне казалось очень важным выяснить, будут ли похожи эти "канониры" на тех, с разноцветными поясами. Не из одной ли, так сказать, бочки их разлили? — Броню видно?

— Че это тебе, броненосец "Князь Потемкин Таврический" что ли? — хмыкнул мичман, тем не менее переводя окуляр на судно.

— А мне похрен, — протянул я. — Тут у нас специалистов и кроме меня завались. Главное, чтоб не пришлось гаубицу у военных тырить. Или чем там еще можно было их броню расковырять?

— Тю. Это, судя по всему, паровой корвет. И то — не большой. Сколько в нем? Метров пятьдесят? Если бронепояс и есть, так он только по бортам. Ниже ватерлинии его точно нет.

— Рентген, — пожал я плечами, поворачивая ствол винтовки на берег. Людей на палубе корвета было полно, но на наших старых знакомцев походил только один. Да и тот стоял на коленях и держал руки за спиной. И если на запястьях у него не найдется метра прочной веревки, я готов съесть собственную бандану.

И те двое, один помогал бежать второму, явно раненному, что покинули развалины острожка и торопились укрыться в лесу, такие же, опоясанные разноцветьем ткани.

— Смотри, братан. Мое дело предложить. Никто тебя за язык не тянул. И не говори потом, будто я тебе гаубицу зажал.

— А че сразу? — Леха от возмущения даже камеру на минуту оставил. — Пушка она и есть пушка. Большим мальчикам — большие игрушки. Яб сейчас этим демократам засадил бы по самые помидоры…

— Почему демократам? — удивился я.

— Так а кто еще лупит из пушек по тем, кто не может пальнуть в ответ? Демократы и есть. Общечеловеки, блин, и либерасты. Ты глянь, чего они с пленным делают!

— Ого. Не думал, что ты политикой интересуешься, — переводя обьектив прицела на судно, открыл я в родном брате прежде неведомое.

— Вот засадили бы тебя в говнище по самые уши пару раз такие вот… — Леха неопределенно пошевелил пальцами-сосисками. — И ты бы начал. Интересоваться, блин. Глянь, Дюш! Охренеть!

Брат был прав. На палубе черного корвета перед нами разыгрывалась трагедия, от которой действительно можно было охренеть. Один из членов экипажа сначала пытался что-то выспрашивать у пленного. А потом, на каждый вопрос получая только отрицательное качание головой, вдруг вытащил из-за пояса пистоль и тут же разрядил его в голову стоящего на коленях человека.

Тело пару раз дернуло ногами в агонии, нечаянно задев "следователя" и только потом, наконец, замерло. И эта "пляска смерти" вызвала приступ смеха у стоящих рядом моряков.

— Не, ну не падлы ли? — горячился мичман. — Фашисты, блин! Гестаповцы! А сученыш этот даже в лице не изменился. Прихлопнул человека, как комара…

— Лихо ты этикетки клеишь, — совсем чуточку, чтоб не сбивать прицел, качнул я головой. — Либерасты, фашисты… Я вот наших либералов Ельцинских с нежностью вспоминаю. Они страну грабили, а мы их самих. При либералах мы силой были. Не то, что теперь… Кое-кто из пацанов комерса строптивого мог и вот этак вот… Маслиной в лобешник. А и сам-то ты чего? Врагов глушил и слезы по ним лил?