И вот лето еще далеко не кончилось, когда она поступила на новое место, а именно в дом, который на первый взгляд показался ей довольно изысканным, в качестве то ли воспитательницы, то ли компаньонки к четырнадцатилетней девочке. Уже спустя несколько дней после ее появления в доме она поехала с матерью и дочерью в небольшой курортный городок в Штирии, где они поселились в плохонькой и даже не совсем опрятной гостинице, а глава семьи, высший государственный чиновник, остался в Вене. Баронесса держалась с Терезой вежливо, но была крайне немногословна. В городке жили почти одни пожилые, больные подагрой люди. Один тощий и плохо одетый шестидесятилетний господин на костылях, который, к удивлению Терезы, носил фамилию знаменитого, древнего венгерского аристократического рода, иногда после обеда присаживался за их стол и беседовал с дамами на своем родном языке, а больше они ни с кем не общались. Баронесса так экономила на еде, что Терезе вспоминались самые грустные дни ее юности. Изредка, оставшись наедине со своей воспитанницей, Тереза пыталась завязать с ней светский разговор в шутливом тоне — об особах, встреченных ею на променаде и в курортном парке, или о каком-то забавном случае. Но девочка была, очевидно, не способна хотя бы понять простую безобидную фразу, и пустой, если не сказать, глупый ответ — это было все, чего удавалось добиться Терезе.

В самую жару они вернулись в Вену, и трапезы отнюдь не стали более интересными благодаря участию в них хозяина дома, который с Терезой вообще не разговаривал. Когда она впервые получила возможность поехать в Энцбах, то вздохнула с таким облегчением, словно сбежала из тюрьмы. Издали дом баронессы, в котором она теперь обречена была жить, представлялся ей еще более противным, чем раньше, даже просто ужасающим, и она не могла понять, как она выдержала там так долго. Из-за присущей ей некоторой пассивности, а может, и в какой-то степени поддавшись очарованию аристократической фамилии, она все откладывала и откладывала свой уход, пока наконец под Рождество ей не вручили такой постыдно ничтожный денежный подарок, что ее терпение лопнуло, и она уволилась.

Однако тут для Терезы наступило плохое время. Словно судьбе вздумалось показать ей изнутри весь набор гадостей и подлостей в буржуазных семьях. А может, просто ее глаза мало-помалу открылись пошире, чем раньше? Три раза подряд она имела случай наблюдать рушащиеся браки. Сначала это были совсем еще молодые супруги, которые, невзирая на присутствие за столом двух ребятишек шести и восьми лет и не обращая ни малейшего внимания на Терезу, говорили другу в лицо такие ужасные вещи, что она боялась умереть со стыда. При первой ссоре она просто встала и вышла из-за стола. Несколько дней спустя, когда она вновь попыталась сделать то же самое, супруг вернул ее, потребовав, чтобы она осталась, так как ему обязательно нужен свидетель оскорблений, которыми осыпает его жена. В следующий раз с таким же требованием к Терезе обратилась жена. Оба часто устраивали у себя в доме вечеринки; в этом случае они разыгрывали перед приглашенными счастливую супружескую пару. Но иногда — и это было для Терезы самым непонятным — они и на самом деле прекрасно ладили друг с другом, так что Тереза была свидетельницей не только взаимных оскорблений, но и нежностей, которые задевали ее еще больше и казались куда отвратительнее, чем обычные ссоры.

Следующее место работы в ухоженном и богатом доме, где для нее оставалась тайной профессия мужа, который и вечерами редко бывал дома, поначалу ей показалось неплохим. Семилетняя девочка, вверенная заботам Терезы, была смазлива, доверчива и умна, а ее мать, иногда целыми днями не выходившая из своей комнаты, зато другие дни с утра до вечера проводившая вне дома и, по-видимому, вообще не заботившаяся о дочери, что у Терезы совершенно не укладывалось в голове, была особенно приветлива с ней. Эта приветливость все возрастала и постепенно приняла такую форму, которая вызвала у Терезы сначала изумление, потом отвращение и, наконец, страх. Однажды утром, после ночи, в течение которой ей пришлось держать дверь своей комнаты забаррикадированной, она буквально сбежала из дома и с вокзала, откуда уезжала на несколько дней к сынишке в Энцбах, отправила письмо хозяину, сообщая, что ей пришлось неожиданно поехать к заболевшей матери.

На следующем месте работы воспитательницей двух толковых мальчиков семи и восьми лет именно поведение хозяина сделало невозможным ее дальнейшее пребывание в доме. Поначалу ей казалось, что она просто ложно истолковывает некоторые его взгляды и якобы случайные прикосновения, тем более что отношения между мужем и молодой, все еще очень хорошенькой женой казались ничем не омраченными. Но вскоре Тереза перестала заблуждаться относительно намерений супруга, который ей в остальном вообще-то нравился, она должна была сознаться самой себе, что долго не смогла бы — или даже не захотела бы — оказывать ему сопротивление, пока наконец крайне грубая попытка добиться интимной близости, на которую он осмелился как-то вечером, когда его супруга и дети находились в соседней комнате, исполнила ее больше страхом, чем отвращением и вновь заставила поспешно ретироваться.

И вот она попала в так называемый большой дом — посредница сочла это для Терезы особым и в какой-то степени незаслуженным везеньем, за что хотела получить особый гонорар. Директору банка Эмилю Грайтлеру перевалило за пятьдесят; это был мужчина с вежливыми и любезными манерами, сдержанный почти как дипломат. Его супруга, дама отцветшая и неказистая, обожала мужа неразделенной любовью и восхищенно смотрела на него снизу вверх. Детей у них было четверо. С двумя старшими, один — студент права, второй — будущий банкир, Терезе нечего было делать, а тринадцатилетняя девочка и младший сын девяти лет посещали обычную школу и, кроме того, имели такое количество частных учителей, что работа Терезы ограничивалась проводами обоих детей в школу и обратно, а также совместными прогулками. Она бы очень хотела поближе сойтись с девочкой, но та, похожая на отца и при всей своей детскости недоступная, как и он, осталась равнодушной к ее почти материнским нежностям. Сначала Тереза обижалась, а потом и сама стала суше, даже строже относиться к девочке, чем ей бы хотелось, пока наконец не сложились прохладные ровные отношения, при которых лишь изредка жалкая раздраженная вспышка со стороны Терезы или высокомерная замкнутость со стороны Маргарет напоминали о прежней напрасной, наполовину бессознательной борьбе друг с другом. Девятилетний Зигфрид был веселый и для своего возраста удивительно остроумный мальчик, которому Тереза частенько выговаривала за его дерзкое поведение, однако не могла не смеяться вместе с другими его забавным выходкам и выражениям.

У нее оставалось много времени для себя, но господам не нравилось, если она надолго уходила из дома, и, хотя в ней редко нуждались, она должна была всегда находиться в их распоряжении. В доме часто собирались более или менее многочисленные гости, выходить к которым ей, как правило, не полагалось. Но к концу традиционного карнавала хозяева затеяли бал, при подготовке которого фрау Грайтлер, слегка прихворнувшая, несколько раз обращалась к Терезе за помощью, поэтому не могла не разрешить воспитательнице участвовать в торжестве. Лишь после перерыва ее пригласил на танец красивый молодой человек со светлыми усиками, его примеру последовали оба старших сына хозяев, будущий юрист и банковский служащий, другие гости тоже с ней танцевали, молодой блондин подходил снова и снова и в своей нагловатой манере развлекал ее веселыми историями, драгунский лейтенант подвел ее к буфету, подал ей бокал шампанского и чокнулся с ней, кудрявый брюнет с небольшим романтичным шрамом на лбу, который во время танца совершенно нахально прижимал ее к себе, но не проронил ни слова, в три часа утра отважился на такие прозрачные намеки, что она залилась краской до корней волос и не нашлась что ответить. Наконец тот блондин откровенно попросил ее о свидании. Тереза отказала, но в течение нескольких дней после бала, выходя на улицу, каждый раз надеялась встретить его, и, когда он неделей позже нанес визит ее хозяевам, о чем потом за столом говорилось, как и о других визитах, она испытала нечто вроде разочарования, однако оно относилось не столько к упущенному свиданию, сколько к другим невольным и не по ее вине произошедшим упущениям последних лет, которые она теперь вдруг осознала.

Поскольку выплата жалованья в доме Грайтлеров обычно задерживалась на несколько дней, Тереза не обратила внимания, когда однажды прошел целый месяц, а жалованья она не получила. Но когда жалованья не выдали и в следующий раз, Тереза, которой нужны были деньги, сочла возможным напомнить госпоже Грайтлер о сроках. Ее попросили подождать всего несколько дней, и вскоре она действительно получила большую часть денег. Она бы успокоилась, если б в тот же день служанка не спросила у нее, сколько ей остались должны. До сих пор у нее был принцип: никогда не пускаться в разговоры о «господах» с обслугой дома, в котором и сама работает. Однако на этот раз не смогла устоять перед искушением и скоро узнала, что семья Грайтлер в долгу как в шелку, что, например, даже счет от кондитера за последний бал не был оплачен. Тереза просто не могла и не хотела этому верить, потому что в доме все шло своим чередом. Сервировка стола оставалась изысканной, еда превосходной, часто принимали гостей, коляска стояла перед домом, летние туалеты для мадам были заказаны, как обычно, у лучшего портного. В настроении господина Грайтлера не произошло никаких изменений. Он, как и прежде, держался с женой и детьми с тем же несколько прохладным и безучастным дружелюбием, не проявлял ни малейшей суеты или раздражения, за столом обсуждались планы летнего отдыха, и не было никаких признаков, заставляющих предположить, что предстоит какая-то значительная перемена в укладе семьи. Но в мае господин Грайтлер однажды уехал, что случалось достаточно часто, как обычно, попрощался со всеми в отличном расположении духа и пообещал вернуться через десять дней. В его отсутствие сначала ничего в доме не изменилось, пока однажды ранним утром Терезу не разбудила и не заставила прислушаться и встать с постели странная суета в прихожей. Спустя два часа служанка сообщила ей, что и госпожа Грайтлер уехала. За обедом старший сын рассказал о внезапной болезни дальнего родственника. Однако еще до вечера госпожа Грайтлер вдруг вернулась — бледная как полотно и заплаканная. Больше невозможно было скрывать, что произошло. Вечерние газеты сообщили: банк лопнул, господина Грайтлера арестовали в то же утро прямо в поезде в двух часах езды от Вены. Госпожа Грайтлер предложила Терезе немедленно покинуть дом, но Тереза испросила разрешения остаться, пока не найдет себе другое место. Ее чрезвычайно удивило, с какой быстротой все члены семьи сумели приспособиться к перемене обстоятельств, которая внешне совсем не была заметна. Еду подавали на стол такую же хорошую, как и прежде, дети продолжали ходить в школу, Маргарет оставалась столь же высокомерной, Зигфрид отпускал свои шуточки, учителя приходили в привычные часы, посетителей тоже хватало. Правда, среди них были и такие, каких раньше никто в доме не видел, другие же не появлялись вообще. Когда Тереза уходила, госпожа Грайтлер, именно в эти трудные для нее дни неожиданно проявившая выдержку и энергию, от всего сердца пожелала ей доброго пути, но очередное жалованье, разумеется, так и осталось невыплаченным.