И вдруг ясным воскресным утром хозяйка дома пригласила Терезу в свою комнату и приветливым, как всегда, тоном сообщила ей, что через несколько дней они ожидают возвращения прежней воспитательницы сына, которая брала шестимесячный отпуск, чтобы навестить своих родственников в Англии. Сначала Терезе показалось, будто она чего-то не поняла. Но, с несомненностью убедившись, что ей придется уйти, разразилась слезами. Хозяйка утешала ее, всячески уговаривала и в конце концов даже немного пожурила в своей доброжелательной и легкомысленной манере за эту «сентиментальность». Ни она, ни ее супруг, по-видимому, и думать не думали о том, что причинили Терезе обиду или даже боль. Тон их общения с нею после увольнения изменился так неприметно, что Тереза, то и дело обманывая себя, верила, что сможет все же остаться. Более того, с ней по-прежнему обсуждали различные детали предстоящих каникул, и мальчик все время говорил о прогулках, катанье на лодках, походах в горы, которые собирался предпринять с ней. За столом ей постоянно приходилось удерживаться от слез. А однажды ночью она в полудреме замышляла разные романтические планы: похищение мальчика, покушение на воспитательницу, возвращающуюся из Англии. Даже еще более мрачные намерения, направленные против мальчика и против нее самой, теснились в ее мозгу. Утром они все, естественно, улетучивались.

Наконец наступил день прощания. Родители позаботились о том, чтобы сын на это время поехал навестить бабушку с дедушкой. Терезе подарили дешевую бонбоньерку и проводили с наилучшими пожеланиями, ни словом не намекнув, что хотели бы как-нибудь повидаться с ней. Спускаясь по лестнице с сухими глазами и каменным лицом, она знала, что никогда больше ноги ее не будет в этом доме. Такие решения принимались ею не в первый раз. Но даже там, где такое намерение у нее не возникало, где она расставалась с хозяевами мирно, можно сказать, по-дружески, даже туда она никогда больше не возвращалась. И то сказать — разве было у нее на это время?

Она поехала в Энцбах с надеждой отдохнуть на природе, с потребностью набраться сил среди тамошних людей, с отчаянным желанием любить своего сына больше и крепче, чем до сих пор. Ничего из этого не вышло, все показалось ей куда безнадежнее, чем раньше. Никогда еще она не оказывалась в столь чуждом ей мире. Ей мерещилось, что все относятся к ней предвзято, прямо-таки враждебно, и сколько ни старалась, ей так и не удалось почувствовать материнскую нежность к ребенку.

Самое худшее случилось, когда Агнесса, работавшая няней в Вене, приехала на несколько дней в Энцбах. Нежность шестнадцатилетней девушки к мальчику была неприятна Терезе, она не могла вынести, что юная девушка обращается с ребенком более по-матерински, чем она сама. А иногда поведение Агнессы отнюдь не казалось ей продиктованным материнскими чувствами. Все это скорее было напускным, словно Агнесса нарочно задалась целью разозлить и обидеть Терезу, заставить ее ревновать. И когда Тереза высказала ей все это в лицо, та ответила насмешливо и нагло. Фрау Лейтнер приняла сторону дочери, дело дошло до ссоры, при которой и Тереза потеряла всю свою выдержку. Возмущенная Лейтнерами, недовольная собой, она поняла, что будет только хуже, если она останется здесь еще на несколько дней, и впервые случилось так, что она покинула Энцбах, не прощаясь, — попросту взяла и сбежала.

Относительно нового места работы, к которой она приступила жарким августовским днем, ее ввела в заблуждение посредническая контора, что выяснилось достаточно быстро. Тереза попала отнюдь не в элегантную виллу к состоятельному фабриканту, как ей расписали, а скорее в очень запущенное большое здание, построенное явно с претензией на загородный дом, в котором во время летних каникул проживали четыре семьи, постоянно пребывавшие в состоянии ссоры с участием детей, так что даже в саду обычно возникали конфликты из-за площадок, скамеек и столиков, и то и дело приходилось разбирать взаимные жалобы. Самыми невоспитанными из всех детей были те трое — в конторе ей сказали только о двух, — которых предстояло воспитывать Терезе, трое мальчиков от девяти до двенадцати лет. Их мать была еще довольно молодая, слишком рано расплывшаяся, с раннего утра накрашенная особа, которая и по дому, и по саду расхаживала в домашних платьях сомнительной свежести, но для променада, как правило, облачалась в роскошные и эксцентричные туалеты. И сама она, и дети говорили на ужасном еврейском жаргоне, к которому, как и вообще к евреям, Тереза с давних пор испытывала известную неприязнь, хотя в некоторых еврейских домах чувствовала себя ничуть не хуже, чем в других. О том, что и семья Эппих, хотя и крещеная, принадлежала к нации, к которой Тереза относилась с предубеждением, она узнала с немалым удивлением лишь незадолго до ухода оттуда. Отец ее новых воспитанников, низкорослый сутулый человечек с грустными собачьими глазами, приезжал сюда только по выходным дням, ближе к полудню, по этому случаю между супругами почти всегда происходили стычки. После обеда он поспешно исчезал и отправлялся, как заключила Тереза по язвительным замечаниям его жены, в кафе, где до позднего вечера играл в карты и постепенно проиграл, опять же по утверждению жены, все свои деньги и все ее приданое. Тереза никак не могла понять, почему жена постоянно жаловалась, что он ею пренебрегает, поскольку той и самой всегда было не до него. Всю вторую половину дня она часами лежала на диване, потом наряжалась для променада и возвращалась, как правило, позже, чем ожидалось. С Терезой она была то приветлива, даже вроде бы искала ее благосклонности, то вспыльчива и раздражительна и во всех отношениях так бесцеремонна, что Тереза часто на нее обижалась. Помимо других дел, на ее супруга была возложена обязанность приносить ей книги из библиотеки, которые потом, однако, валялись непрочитанными на скамейках в саду или на диванах в комнатах. Тереза намеревалась сразу после возвращения в город уйти из этой семьи. Поэтому она уделяла своим подопечным, трем еврейским шалопаям, как она их про себя называла, не больше внимания, чем было необходимо, предоставляла им возможность играть во что хотели и вообще вести себя непристойно. А поскольку Тереза не знала, куда девать время, то иногда машинально брала в руки какой-нибудь библиотечный томик, открывала его наобум и читала то тут, то там какую-то главу, не вникая в содержание и не принимая его близко к сердцу. И однажды ей попался роман ее матери. Она открыла книгу отнюдь не с большим интересом, чем любую другую, поскольку все тексты писательницы Фабиани, которые читала раньше, казались ей не только скучными, но еще и смехотворными. Она читала ее в саду после обеда в относительно спокойное время дня, тишину нарушала лишь игра на рояле соседки по дому — история не вызывала у нее интереса, ей казалось, что она читала нечто подобное уже сто раз, — пока не дошла до места, которое почему-то вдруг взволновало ее. Это было письмо некоего обманутого и отчаявшегося возлюбленного, который неожиданно для нее самой проникновенными, дышащими правдой словами тронул душу Терезы. Через несколько страниц последовало второе, а потом и третье письмо того же сорта. И тут Тереза поняла, что письма, которые она прочла в книге, были те самые, которые много лет назад написал ей Альфред и которые мать тогда украла из ящика ее письменного стола. Правда, они были немного отредактированы, как того требовало содержание романа, но некоторые фразы остались нетронутыми. Сначала Тереза почувствовала только тихую грусть, которая всегда овладевала ею, когда она вдруг вспоминала Альфреда. Но потом ее охватило яростное ожесточение против матери, однако ненадолго — вскоре она уже весело смеялась и в тот же вечер написала матери в полушутливом тоне, что польщена тем скромным участием в произведениях знаменитой писательницы, которое ей предоставили, правда не поставив ее об этом в известность.

Несколько дней спустя от матери пришло письмо, написанное по-деловому и в то же время сердечно, с вопросом — на какой гонорар претендует Тереза за ее сотрудничество, и спустя еще два дня неожиданно пришли — правда, не деньги, а немного белья и белая батистовая блузка. Все это Тереза в первую минуту хотела отослать обратно, но потом предпочла оставить, так как вещи пришлись ей весьма кстати.

За несколько дней до предполагаемого возвращения из курортного городка в Вену Тереза получила письмо, в котором ее просили о свидании. Оно было подписано полным, но ей совершенно неизвестным именем офицера — им мог быть только тощий обер-лейтенант с черными усиками, которого она часто мельком видела в парке и который имел обыкновение разглядывать ее подчеркнуто нагло. В откровенных выражениях, что ее поначалу возмутило, а потом глубоко взволновало, офицер признавался ей в любви, страсти и непреодолимом желании увидеться. Весь день Тереза мучилась сомнениями, однако, уложив детей, поздно вечером она явилась в парк, и обер-лейтенант, ожидавший ее, бросился к ней и сжал ее руку со страстью, граничащей с насилием. Некоторое время они гуляли взад и вперед по темной аллее. Но вскоре, не понимая, что с ней творится, она ответила на его жадные поцелуи. Он хотел было увлечь ее в еще более темные, отдаленные уголки парка, но она вырвалась и ушла домой. Только тут она осознала, что во время этого страстного свидания с обер-лейтенантом не сказала и десяти слов, и чуть не сгорела со стыда. Завтра он хотел опять увидеться, и она твердо решила, что не пойдет на свидание. Тереза провела бессонную ночь, и ее тоска по нему возросла до почти физической боли. В полдень она получила послание, написанное незнакомым почерком. Оно содержало совет некой «доброжелательной подруги», не назвавшей, однако, своего имени, внимательнее приглядываться к людям, с которыми ночью прогуливаешься по парку. Некто, кому это, к сожалению, известно, обращает ее внимание на то, что этот офицер находится здесь для лечения известной заразной болезни и покуда еще далек от выздоровления. Есть надежда, что это предостережение дойдет вовремя. Тереза до смерти перепугалась. Весь день она носу не показывала из дому. Ей мерещилось, что и вчерашние поцелуи могли иметь роковые последствия. Но в то же время надеялась, что Господь не станет карать ее так жестоко, если только она найдет в себе силы не видеться больше с этим опасным человеком. Ей и в самом деле удалось следующие дни не выходить из дому. Бурная ссора с матерью ее воспитанников позволила ей расстаться с этим домом еще до окончания срока. По пути на вокзал она издали увидела того обер-лейтенанта, но ей удалось скрыться незамеченной.

В доме крупного промышленника, где Тереза нашла следующее место работы, она должна была, как скоро выяснилось, исполнять не столько роль воспитательницы, сколько сиделки при безнадежно больной, почти парализованной девятилетней девочке. Из чувства не совсем понятной ей самой мучительной жалости к бедному ребенку, который, казалось, сознавал не только свои страдания, но и близкую смерть, а также сопереживая несчастным родителям, уже многие годы вынужденным беспомощно смотреть на эти страдания, Тереза сначала сочла себя готовой принести жертву, которая от нее требовалась. Но уже спустя всего несколько недель она поняла, что на это у нее не хватит ни физических, ни душевных сил, и распрощалась.

Под впечатлением дружелюбного письма матери она решила поехать на несколько дней в Зальцбург, где и была сердечно встречена. Положение фрау Фабиани в маленьком городе за последние годы, видимо, изменилось в лучшую сторону. Ее навещали дамы из здешнего светского общества, и Тереза познакомилась в числе прочих с супругой недавно переведенного сюда майора и с супругой некоего редактора, которые всячески выказывали писательнице Юлии Фабиани свое искреннее почтение. Тереза чувствовала себя в доме матери лучше и в то же время более чужой, чем раньше, — примерно так, как если бы она находилась в гостях у пожилой дамы, с которой познакомилась поближе во время путешествия. Когда Тереза при разговоре описывала разных людей, с которыми сводила ее жизнь в последние годы, мать слушала ее с растущим интересом, не стесняясь делать себе заметки или даже слово в слово записывать некоторые ее рассказы, и в конце концов заявила дочери, что настоятельно предлагает выплачивать ей соответствующий гонорар за такие «вести из гущи жизни», которые надеется получать от нее регулярно. За это время в Зальцбурге тоже произошли кое-какие события: так, граф Бенкхайм, пытавшийся ухаживать за Терезой, а потом женившийся на той актрисе, с которой был интимно близок, недавно умер и оставил своей вдове значительное состояние. Говорили они и о ее брате, который играет все более важную роль в Венской студенческой корпорации в качестве вице-президента «Союза германской нации» и теперь частенько наезжает в Зальцбург, где имеет обыкновение вращаться в политических кругах. За то, что он ни сном ни духом не вспоминает о своей сестре, да и о матери совсем мало заботится, фрау Фабиани, гордившаяся сыном, по-видимому, перестала на него обижаться.

Когда Тереза в конце октября вновь поехала в Вену, она чувствовала себя физически окрепшей, но душевно опустошенной. Она рассталась с матерью в полном взаимном согласии и теперь понимала яснее, чем когда-либо, что матери у нее нет. Лучшие часы за три недели в Зальцбурге, о которых Тереза вспоминала, были все же часы, проведенные ею в одиноких прогулках и в церкви, где она почти и не молилась, а все-таки чувствовала себя успокоенной и в полной безопасности.

Теперь Тереза поступила на работу к советнику суда первой инстанции, проживавшему с женой и детьми в маленьком пригородном доме. Они делили этот дом с другой семьей арендаторов, которых не было видно и слышно. Советник был молчаливый, невеселый, но вежливый человек, мать — ограниченная и добродушная особа, обе девочки, десяти и двенадцати лет, не слишком способные, но очень благонравные и послушные. Семья жила экономно, однако Тереза ни в чем не нуждалась, даже человеческого участия, которое ей уделялось, было ровно столько, что она не могла чувствовать себя ни балуемой и задариваемой, ни заброшенной и обиженной.