Он удивленно уставился на нее. О, он совсем не давал себе труда притвориться. В его взгляде ясно читалось: навестить? Да на кой ляд? Как женщина ты меня больше не интересуешь, и на твое шикарное пальто я не клюну. Но по-видимому, все же заметил в ее глазах сдержанный страх и поэтому вежливо ответил: «Охотно. С твоего позволения…» Она дала ему свой адрес.

— А имя мое ты, я надеюсь, еще помнишь? — спросила она, грустно улыбнулась и шепнула: — Меня зовут Тереза.

— Конечно же я помню, — ответил он. — А по фамилии?

— Фамилию ты забыл?

— Придумаешь тоже. Но извини, фамилия-то теперь у тебя другая.

— Нет, меня по-прежнему зовут Тереза Фабиани.

— Значит, ты не была замужем? — Она только покачала головой. — Но ты же сказала, что у тебя есть сын.

— Да, сын у меня есть.

— Вон оно что, надо же!

Еще один трамвай подъехал. Тереза смотрела ему прямо в лицо. Теперь уже от него зависело — задавать еще вопросы или нет, теперь он имел право спрашивать, просто не мог не спросить. И в его глазах забрезжило что-то похожее на вопрос, даже, может быть, догадка. Да, конечно, в его глазах мелькнула догадка, и именно поэтому он так ничего и не спросил.

Трамвай остановился, и Тереза вошла в вагон. Стоя на задней площадке, она быстро сказала ему:

— Можешь мне и позвонить.

— Вот как, у тебя и телефон даже есть? Значит, тебе совсем неплохо живется. А мне приходится для этого бегать в молочную лавку… Ну, до свидания.

Трамвай тронулся. Казимир Тобиш постоял немного на остановке и помахал Терезе рукой. Ее улыбка вдруг исчезла. Не отвечая на его приветливый жест, серьезная и далекая, она пристально глядела на него и увидела, как он повернулся и зашагал обратно. Снег падал нежными пушистыми хлопьями, улицы были почти безлюдны. И человек, которого она так долго называла Казимиром Тобишем, отец ее ребенка, исчез из виду, безымянный среди безымянных, исчез навсегда…

Небольшая сумма, которую Тереза после визита Агнессы Лейтнер послала Францу, вернулась. «Адресат выбыл из больницы для подследственных и для почты недоступен». Значит, его и впрямь выпустили? У Терезы было не очень спокойно на душе при этой мысли. И уже не в первый раз она подумала, что ей стоит сменить квартиру. Только поможет ли? Он все равно отыщет ее. К сожалению, тут же возникал вопрос: в состоянии ли она вообще сохранять за собой эту квартиру? Арендная плата непомерно выросла, в феврале опять наступает срок оплаты, и она просто никак не могла сообразить, как ей собрать такую сумму. Группа учениц распалась, вероятно, потому, что родители девочек больше не были довольны их успехами. Ну что ж, насчет своего педагогического таланта она никогда не обманывалась и никогда не была о себе очень уж высокого мнения. Только ее добросовестность, ее дружелюбная манера обращения с ученицами помогали ей выдерживать конкуренцию с преподавателями более высокого класса. Она и сама чувствовала, как сдала за последние месяцы.

Однако незадолго до срока оплаты она получила от нотариуса сообщение, что для нее приготовлена небольшая сумма из материнского наследства, вырученная от продажи мебели. Так что до осени она могла худо-бедно продержаться. Это так подняло ее настроение, что она с новыми силами принялась за поиски работы и в марте в пригороде нашла два урока, хотя и очень плохо оплачиваемых.

И вновь пришло известие от Франца. Какая-то пожилая женщина принесла письмо: ему, мол, светит получить новое место работы, и он просит мать в последний раз выручить его с деньгами. Он называл и сумму: сто пятьдесят гульденов. Тереза пришла в ужас. Очевидно, Франц узнал, что она получила наследство. Она молча отослала ему пятую часть требуемой суммы и на следующий же день поспешила все оставшиеся деньги, примерно пятьсот гульденов, отнести в сберкассу. Закончив эту операцию, она перевела дух.

Наступила весна. И с первыми же ласковыми теплыми днями Тереза почувствовала привычную усталость и тоску, более глубокую, чем бывало раньше. Все, что обычно приносило ей некоторое облегчение, — небольшие прогулки, посещение театра, которое она позволила себе раз в кои-то веки, — на этот раз вызвало у нее еще большую грусть. Но более всего ее опечалило письмо от Тильды, которое пришло как запоздалый ответ на ее сообщение о том, что она положила на могилу отца цветы и от Тильды. В этом письме говорилось, что Тильда находится в интересном положении. Тереза почувствовала только одно: как пуста и бесперспективна ее собственная жизнь. И как раз в эти дни, впервые после долгих месяцев, в ней неожиданно пробудились какие-то неясные, однако на редкость мучительные инстинкты. Она видела сладострастные сны, прекрасные и ужасные, но мужчины, в чьих объятиях она лежала, всегда были незнакомцами, вернее, они просто не имели определенных лиц. И лишь один-единственный раз ей привиделось, будто они с Рихардом идут по заливным лугам в пойме Дуная, где она впервые отдалась ему. Именно этот сон был совершенно лишен чувственности, но она ощущала себя окутанной такой нежностью, какую она от него одного жаждала получить и которую так и не получила. От этих снов оставались лишь неутолимо-мучительная тоска и осознание безмерного одиночества.

Поздно вечером в мае вновь зазвонил дверной звонок. Она перепугалась. В этот день она сняла довольно большую сумму со своего счета в сберкассе, так как завтра был срок платить за квартиру, и деньги эти лежали у нее дома. Именно поэтому она не сомневалась, что за дверью стоял не кто иной, как Франц. Тереза поклялась себе, что он не получит ни крейцера. Впрочем, она так тщательно упрятала деньги, что была убеждена: ему их не найти. Окно было открыто, в крайнем случае она сможет закричать. На цыпочках она подкралась к двери и помедлила, не решаясь даже заглянуть в глазок. Но тут в дверь забарабанили с такой силой, что она испугалась, не услышали бы соседи, и открыла.

Франц, одетый вполне прилично, выглядел хуже, чем раньше.

— Добрый вечер, мать, — сказал он и хотел пройти в квартиру, но Тереза загородила ему вход. — Это еще что такое? — спросил он, злобно сверля ее глазами.

— Чего тебе здесь надо? — жестко ответила она вопросом на вопрос. Он закрыл за собой дверь.

— Не денег, — возразил он, ехидно ухмыльнувшись. — Но вот если бы ты, мать, дала мне сегодня тут переночевать… — Она покачала головой. — Только одну ночь, мать. Завтра ты навсегда избавишься от меня.