— Слышала уже, и не раз, — ответила она.

— А может, у тебя кто-то есть? И лежит, наверно, на моем диване?

Оттолкнув ее в сторону, он распахнул дверь в гостиную и огляделся.

— В моем доме ты никогда больше не будешь ночевать, — сказала Тереза.

— Только одну ночь, мать.

— У тебя же есть где спать, чего тебе надо у меня?

— Сегодняшнюю ночь негде, меня выставили за дверь, такое случается, а на гостиницу у меня нет денег.

— Столько, сколько нужно на одну ночь в гостинице, я тебе дам.

Глаза его вспыхнули.

— Ну так давай, деньги на стол!

Она сунула руку в кошелек и протянула ему несколько гульденов.

— Только и всего?

— На эти деньги ты можешь прожить в гостинице три дня.

— Ну что ж, будь по-твоему, я уйду.

Но с места не двинулся. Она вопросительно взглянула на него. Он продолжил с насмешливой ухмылкой:

— Да, я уйду, но сначала ты отдашь мне мою долю наследства.

— Какую еще долю? Ты что, с ума сошел?

— Совсем нет. Хочу получить, что мне положено от бабушки.

— Что тебе положено?

Он шагнул к ней:

— Значит, так, мать, слушай внимательно. Я уже сказал, что сегодня ты меня видишь в последний раз. У меня есть работа, не здесь в городе, а в другом месте. И я вообще никогда больше не приду. Как же мне получить свою долю наследства, если ты не отдашь мне ее сейчас?

— Что ты такое несешь? Как ты можешь требовать какую-то долю наследства, когда я сама ничего не получила от матери?

— Ты что, мать, думаешь, я на головку слаб? Думаешь, я не знаю, что у тебя водятся деньжонки — и от господина Вольшайна остались, и от твоей матушки. А мне приходится клянчить у тебя несчастную пару-другую гульденов, которые мне нужны позарез. Разве так мать должна относиться к сыну?

— У меня ничего нет.

— Вот как? Что ж, сейчас мы поглядим, есть у тебя деньги или нет.

И он шагнул к шкафу.

— Что ты себе позволяешь?! — воскликнула она и схватила его за ту руку, которой он пытался открыть дверцу.

— Давай сюда ключ!

Тереза отступила от него, сделала шаг к окну и высунулась наружу, словно собираясь позвать на помощь. Франц бросился к ней, оттолкнул ее от окна и запер створку. Она побежала к входной двери. Но он опередил ее, повернул ключ в замке и спрятал в карман. Потом схватил ее за руки:

— Мать, лучше отдай сама!

— У меня ничего нет, — выдавила она сквозь судорожно сжатые зубы.

— А я знаю, что у тебя есть. И лежит здесь, в шкафу. Так отдай же мне, мать!

Она была вне себя от злости, ничего уже не боялась и ненавидела его.

— Да будь у меня тысяча гульденов, ни одного крейцера не дала бы такому чудовищу!

Он на миг отступил от нее и, казалось, немного пришел в себя.

— Мать, я хочу тебе кое-что сказать. Дай мне половину того, что у тебя есть, мне это нужно, чтобы уехать. Работы у меня нет, так что я должен уехать. Если меня на этот раз опять схватят, я получу год или два.

— Тем лучше, — прошипела она.

— Ах так? Значит, так ты считаешь? Ну ладно.

И он опять бросился к шкафу и стал колотить по нему кулаками. Ничего не получилось. Подумав немного, он пожал плечами, вынул из кармана стамеску и взломал дверь. Тереза кинулась на него, пытаясь схватить за плечи, он оттолкнул ее прочь и стал рыться в белье, перетряхивая вещи и швыряя их на пол. Тереза вновь попыталась схватить его за плечи. Но он так отпихнул ее, что она отлетела к окну, и продолжил рыться в белье. Тереза тем временем распахнула внутреннюю створку окна и только хотела взяться за внешнюю, как он опять подскочил к ней и рванул ее назад.

— Грабят! — крикнула она. — Воры!

Франц стоял перед ней — глаза покраснели от бешенства, голос охрип.

— Отдашь или нет?

— Помогите, грабят! — крикнула она еще раз.

Тогда он схватил ее, зажал ей рот, пиная ногами притащил в спальню и швырнул подле кровати.

— Может, у тебя здесь спрятано? Под матрацем? В перинах?

Ему пришлось опять отпустить ее, чтобы перетряхнуть постель. Тереза тут же завопила что было мочи: «На помощь! Грабят!» Тогда он одной рукой схватил ее руки, а другой заткнул рот. Она стала бить его ногами. Франц отпустил руки и схватил мать за шею. «Караул! Убивают!» — закричала Тереза. Он принялся ее душить. Она осела на пол, тогда он разжал пальцы на ее шее, схватил носовой платок, скомкал его, засунул ей в рот, сдернул полотенце, висевшее над умывальным столиком, и связал ей руки. Тереза хрипела, глаза ее, расширенные, вылезающие из орбит, светились в темноте. Лишь из соседней комнаты падал луч света. Он, как безумный, перерыл всю постель, сорвал наволочки и пододеяльники, заглянул в таз для умывания, в кувшин для воды и под коврик и покопался в комоде. Вдруг он замер, потому что зазвенел дверной звонок и сквозь две закрытые двери сюда донеслись голоса. Без сомнения, кто-то услышал крики матери, а может, и удары кулаками и стамеской. Франц рывком сорвал полотенце с рук матери, вытащил кляп. Она лежала на полу, дыхание с хрипом вырывалось из ее горла.

— Ничего же не случилось, мать! — вдруг воскликнул он. Глаза ее были открыты. Она смотрела, она все видела. Нет, она не была мертва. Значит, ничего особенного не произошло.

Опять звонки, три раза, пять, все быстрее один за другим. Что делать? Выпрыгнуть из окна? Четвертый этаж как-никак. Еще один взгляд на мать. Нет, ничего страшного не случилось. Глаза у нее были открыты, она шевелила руками, даже губы у нее дрожали. Звонок теперь уже трезвонил непрерывно. Ничего не поделаешь, надо открыть. Была еще надежда прорваться сквозь столпившихся на площадке соседей, махнуть вниз по лестнице и на улицу. Если бы только она не лежала на полу, как мертвая. Он нагнулся и попытался ее приподнять. Но она как будто сопротивлялась. И даже помотала головой. Значит, точно — не умерла. Нет. Только в обмороке. Или просто ломает комедию, чтобы окончательно погубить его?