Как только я это услышала, побежала к телефону, но не успела я поднять трубку, как Мэтью ворвался в спальню. Я попыталась убежать от него, но он загнал меня в угол за кровать. Неожиданно рядом со мной оказался Джереми: он схватил Мэтью, оттащил его от меня, а затем… Затем… Всюду была кровь. Поначалу я решила, что это кровь Джереми, что он получил удар ножом, или что это моя кровь… но тут Мэтью упал на колени, а когда перевернулся, я увидела, что в груди у него торчит нож. Он смотрел на меня, его глаза были открыты и… — Она прижала руки ко рту. — Я не могла больше смотреть на него, и Джереми вывел меня из спальни, усадил на кухне и стал смывать с нас кровь. Кажется, я не расслышала его в первый раз, когда он сказал мне, что нужно делать, и даже когда поняла, чего он хочет, я не помню… Я не знаю, что подумала.

— Ты поняла, почему ты должна сказать, что это ты нанесла ему удар? — спросил Джереми, осторожно вытирая кровь с ее лица влажной салфеткой.

Адель слишком дрожала, чтобы кивнуть, но да, она считала, что поняла.

— Он ведь уже нападал на людей, — напомнил ей Джереми. — Против него даже вынесли судебный запрет. Мы расскажем полиции, как он ворвался сюда. Мы скажем, что мы с ним боролись, а ты так испугалась, что он убьет меня или тебя, что бросилась на кухню и схватила нож. Все поймут, почему ты так поступила. Ты пыталась защитить нас, но — что еще более важно — ты должна была защитить ребенка. Он уже однажды угрожал убить его, при свидетелях, и потому даже полиция согласится, что у тебя были серьезные основания для опасений. А теперь нужно возвращаться в спальню: ты должна обхватить ладонью рукоять ножа. Ладно?

Адель вздрогнула и отшатнулась.

— Нет, пожалуйста, не заставляй меня прикасаться к нему! — взмолилась она.

— Я знаю, что тебе этого не хочется, и я был бы рад, если б в этом не было необходимости, но если они узнают, что это был я… Адель, они посадят меня в тюрьму, а ведь я всего лишь защищал тебя. Его невозможно было остановить. Ты же видела его, ты бы никогда не смогла побороть его в одиночку, мне пришлось вмешаться. Это было единственное верное решение, единственный способ заставить его остановиться. Я спас и тебя, и ребенка, так, пожалуйста, Адель, спаси теперь меня. Если ты скажешь, что это сделала ты, они поймут, что у тебя не было выбора. Это была самозащита. Я поклянусь, что все так и было, и ни у кого не возникнет причины считать, что все было иначе. Пожалуйста, Адель, сделай это ради меня. Нет, не только ради меня, но и ради ребенка, потому что я могу обеспечить вам хорошую жизнь, вам обеим. Я буду заботиться о тебе с этого момента и гарантирую, что больше с вами ничего подобного не случится. Все, что ты должна сделать, это вернуться туда со мной и положить ладонь на рукоять.

Сейчас Адель дрожала почти так же сильно, как и тогда.

— Итак, я вошла в спальню, где в луже собственной крови лежал Мэтью, и сжала в руке нож.

Никки затаила дыхание. Ее глаза округлились от ужаса. Она видела произошедшее тогда так ясно, словно лично была там, и все же это было пугающе ирреально. Люди, о которых говорила ее мать, были ее родителями, все трое, но они казались ей чужими. Единого целого не получалось. Все казалось поломанным и ненормальным, и она словно проваливалась в эти трещины.

— Когда приехала полиция, — продолжала Адель, — то говорил с ними Джереми. Все решили, что я находилась в шоке, да так оно и было. Мне и в голову не приходило, что мы поступаем неправильно, потому что я действительно боялась, что Мэтью убьет меня, и я не могла позволить Джереми сесть в тюрьму за то, что он меня защитил. Так что взять вину на себя показалось мне единственно возможным и даже правильным поступком.

Она снова нервно сглотнула.

— После этого все происходило более или менее так, как того ожидал Джереми. Было много вопросов, очевидно, даже заходил разговор о том, чтобы выдвинуть мне обвинение в непредумышленном убийстве, но у нас был хороший адвокат, и в результате все обвинения были сняты. Все были на нашей стороне, все нас поняли, даже семья Мэтью, — но потеря сына так их потрясла, в особенности такая потеря, что они больше не могли найти в себе силы встречаться со мной. Не то чтобы они обвиняли меня, и я не обвиняю их теперь, потому что, кому захочется продолжать отношения с убийцей твоего сына?

Еще не затихло эхо последних слов, как взгляды Никки и Спенса устремились к ее отцу. Он выглядел таким потрясенным и охваченным чувством вины, что, несмотря на все случившееся, Никки не могла не испытывать жалость к нему. Но могут ли они со Спенсом продолжать общаться с ним, после того как он убил их сына? Прямо сейчас было трудно такое себе представить, но им всем предстояло столько всего обдумать, что было невозможно понять, в какую сторону пойдет каждый из них.

— Я была глубоко потрясена всем случившимся, — продолжала Адель, — и все начали волноваться, что я потеряю ребенка. Доктор рекомендовал мне оставаться дома до самого твоего рождения, и я не спорила. Моя уверенность в себе разлетелась в клочья, я все равно не смогла бы выполнять свою работу. Джереми продолжал заботиться обо мне, делая все возможное, чтобы я ни в чем не нуждалась, только не стал оплачивать мне психолога, потому что, конечно, мы не могли так рисковать. Приехала бабуля Мэй, чтобы помочь Джереми заботиться обо мне, и они были добрее ко мне, чем кто бы то ни было на моей памяти. А поскольку я никуда не выходила, прошло совсем немного времени, как они стали центром моего мира. Мне уже не хотелось быть адвокатом, мне даже не хотелось общаться с друзьями. Я только хотела быть в безопасности своего дома и ждать возвращения Джереми с работы, а еще — твоего рождения. Я думала, что, как только ты появишься на свет, все снова встанет на свои места, но этого не произошло. Я любила тебя и хотела твоего рождения, но я не могла убедить себя в том, что я тебя заслуживаю… Словно я действительно убила Мэтью. Я винила себя в его смерти и наказывала себя за это. Бабуля Мэй чудесно ко мне относилась и помогала мне, но на самом деле именно Джереми кормил тебя и менял подгузники, купал и укладывал спать. Я наблюдала за ним и страстно желала все делать сама, но я боялась, что, если я позволю себе проявить чувства, непременно случится что-то ужасное, и я тебя потеряю.

Потрясенная трагизмом в голосе матери, а также отчаянием и смятением, вмешавшимся в ее отношения с ребенком, Никки могла только желать, ради своей мамы, чтобы можно было повернуть время вспять и предоставить ей второй шанс.

— Когда Джереми попросил моей руки, — продолжала Адель, — это показалось мне совершенно естественным, а когда он предложил удочерить тебя, это тоже показалось мне правильным. В конце концов, мы уже жили с ним, а поскольку у меня не хватало духу возвращаться на работу и делать карьеру, я согласилась с ним, когда он предложил мне остаться дома и полностью посвятить себя твоему воспитанию. Своих детей у него быть не могло, именно по этой причине его бросила первая жена; и он хотел дать тебе — нам — все, что мог, и разве я могла не радоваться этому его желанию? И я была счастлива, насколько возможно, потому что к тому времени я полюбила его. Прошли годы, пока я не поняла, что мы попали в ловушку собственной лжи. Она связывала нас сильнее, чем наши брачные обеты. Не то чтобы я хотела расторгнуть брак, но осознание этого вызвало между нами много горечи и боли, и каждый раз, когда я думала, смогу ли я развестись, я вспоминала о том, что случилось и на что он пошел ради тебя. Я знаю, тебе с ним не всегда было легко, но я никогда не сомневалась в его любви к тебе или в твоей любви к нему. Тем не менее мне всегда разбивало сердце понимание того, что мы с тобой никогда не были так близки, как мне хотелось бы. Я уговаривала себя, что ты знаешь, как сильно я тебя люблю, и потому мне не обязательно говорить тебе об этом; и если я не произнесу этого вслух, то никто меня не услышит и, значит, никто не сможет нам ничего испортить. Только последние несколько месяцев, когда я начала посещать психотерапевта, я настолько выздоровела, что нашла в себе силы начать признавать свои ошибки. К сожалению, я все еще не уверена в том, что я смогу сделать все, чтобы исправить их.

Она посмотрела на своего мужа. Он, не шевелясь, стоял в дверях, устремив неподвижный взгляд в никуда. Не было даже ясно, понимает ли он, о чем говорит его жена.

— Думаю, ты постепенно начинаешь понимать, — сказала она Никки, — почему мы с твоим отцом так отреагировали, когда ты заявила, что хочешь стать сценаристом. Это было напоминанием о том, чьей дочерью ты являлась на самом деле, а следовательно — о том ужасном поступке, который мы совершили. А когда к нам приехала твоя знакомая, миссис Адани, и сказала нам о ребенке… — Ее голос задрожал от нахлынувших на нее чувств. — Мы никогда раньше не слышали об этой болезни, но когда она упомянула о том, что заболевание часто встречается у евреев… Это было второе напоминание о Мэтью, и я просто не знала, что и делать. Если бы мы рассказали тебе о нем, это бы ничего не изменило для ребенка: уже было слишком поздно; к тому же я не уверена, что, знай ты о Мэтью до того, как забеременеть, ты бы осознала возможную опасность. Я не смогла бы предупредить тебя, ведь я сама ничего не знала, но, возможно, если бы я поддерживала хоть какую-то связь с твоими бабушкой и дедушкой… Они никогда не говорили мне об этом во время моей беременности, но я не еврейка, и, наверное, они решили, что для меня опасности нет. Если я угадала, то не вижу причины, по которой бы они сказали что-нибудь тебе, потому что, полагаю, твой друг не еврей?