«Крик – это примитивная молитва», – вспомнил ты вдруг фразу, вычитанную в какой-то религиозной книжонке, оставленной в общей проповедниками. Книжонка активно тебе не понравилась, но фраза задела, возмутила своей бесспорной очевидностью, потому что когда кричат – от тоски, одиночества, отчаяния, боли – почему-то кричат вверх, в небо, туда, где, как принято считать, находится бог…

«Интересно, а какой у ментов бог?» – подумал ты растерянно.

«Наверняка в погонах», – подумал ты, внутренне улыбаясь.

«В генеральских, – подумал ты, и улыбка появилась на твоих губах. – В самых главных генеральских погонах и портупее… “Как надену портупею, всё тупею и тупею”»

«Тупой ментовский бог», – подумал ты и, наверное, засмеялся бы, если бы мог.

– Да он спит! Слышь, Лёх? Спит маньяк! – кричал, стоя в открытой двери автозака, Хохол, глядя на тебя восхищенно и презрительно.

А ты и вправду заснул, провалился, вырубился и теперь растерянно улыбался, щурясь, пытаясь удержать в памяти растворяющийся в явившейся яви только что увиденный сон – как будто когда-то уже виденный, таинственный, красивый и торжественный: конница уходит в поход, и на высоких древках пик вздрагивают на ветру треугольнички выцветших флажков…

– Ты чё, маньяк, опять спать собрался? – насмешливо глядя на тебя, спрашивал Хохол. – Слышь, Лёх, он опять спать собрался!

– Тащи его сюда!

– Думаешь, будешь тут сидеть, а мы будем там тебя толкать! А ну-ка вылазь!

Держа перед собой руки в наручниках, ты неловко спрыгнул с лесенки автозака на мягкую податливую землю и задохнулся вдруг и ослеп.

Воздух был такой плотный, что невозможно было им дышать, и свет вокруг был такой белый, что на него невозможно было смотреть.

Преодолевая себя, ты открыл глаза и вдохнул полной грудью, но в голове зашумело, зазвенело, застучало, и ты качнулся, едва не упав, с трудом удержавшись на полусогнутых.

Глядя на тебя такого, прапорщик и сержант заржали, завопили, тыча в твою сторону пальцем:

– Да он под кайфом!

– Упыханный!

– Удолбанный!

– Прет чёрта!

– Ну, маньяк!

«Маньяк»…

Они называли тебя так уже в третий раз, и следовало положить этому конец.

– Я не маньяк, – тихо, но твердо не согласился ты.

Конвойные замолчали и удивленно переглянулись.

– Тю, а кто же ты?

Ты не стал отвечать, чтобы не ввязываться в ненужную и небезопасную полемику.

– А, я понял, до суда он обвиняемый?

– Не, мужик, раз попался, значит всё – маньяк…

– Я не маньяк, – повторил ты, напоминая о своих правах.

Ты сам себе в тот момент удивлялся, наверное, это лес, воздух, снег так на тебя подействовали.

– Попался – значит всё! Помнишь, Хохол, как старшина в учебке говорил: «Виноват не тот, кто виноват, а тот, кто попался». Вот мы с Хохлом не попадаемся – и в шоколаде, а ты попался – и в говне! А суд тут не при чем, попался – значит всё. И не зли меня, пока я добрый. И не залупайся, иди лучше поссы… – примирительно и одновременно угрожающе проговорил прапорщик Лёха и указал взглядом на хилую березку вдали.

Ты направился к ней и услышал глумливый голос Хохла:

– Маньяки тоже ссать хочут!

– Кончай, Хохол, – сердито одернул его старший по званию.

«Как и бандиты, менты нервны и непредсказуемы», – подумал ты, стоя у березки, освежая свою совсем увядшую мысль.

Со своей малой нуждой ты управлялся долго, и не из-за наручников, к ним давно приноровился, а потому что всегда было проблемой произвести эти простые действия, когда кто-то стоит за спиной.

И в общей это было проблемой…

Возвращаясь, ты вновь обо что-то споткнулся и вновь чуть не упал, но вместо ожидаемого смеха услышал голос прапорщика Лёхи – громкий, насмешливый и презрительный:

– А я знаю, маньяк, кто ты… Ты – футцан! Маньяк, ты футцан?

Ты задумался на ходу, но на вопрос не ответил, однако и протестовать не стал.

А что протестовать, если правда?

Впервые это словцо, редко употребляемое даже в уголовной среде, ты услышал от Петровича. Он рассказывал о ком-то и назвал его футцаном, а потом объяснил по твоей просьбе, что это значит.

Интеллигент.

А еще – дурак, простофиля, лох…

Помнится, ты сразу подумал о себе и усмехнулся.

Так что тут пришлось про себя согласиться: «Футцан, кто же еще».

Правда, в Лёхиной табели о рангах этот самый футцан стоял даже ниже маньяка, и тут ты не был согласен, но протестовать, разумеется, не стал – в руках конвоира-нар-кома-на это могло дорого тебе обойтись.

Чистый голубоватый снег, укрывавший просторную поляну, еще не начал таять, и его не успели еще истоптать. Вольготно распластавшись, снег лежал на прогнувшихся еловых лапах, с горностаевой грациозностью вытягивался на толстых ветках берез.