«Почему человек не живет так же просто, как этот снег, ведь он тоже часть природы, – подумал ты и, подняв глаза к небу и увидев его – низкое, серое, сплошное, – еще раз усмехнулся: – А ты и вправду футцан, если тебе в твоем положении приходят в голову такие мысли».

– Ну, чё встал, иди толкать будем! – приказал прапорщик, и ты заторопился к завязшей машине, возле которой стоял ее водитель, солдат-первогодок – маленький щуплый болезненно бледный недокормыш эпохи новейших российских перемен. Он со страхом смотрел на прапорщика Лёху и с еще большим страхом на тебя. Он не знал, кто такой футцан, но знал, что ты маньяк, и этого ему было достаточно.

Ты не в том месте стал – прямо за колесом, и при бешеной пробуксовке тебя сразу же обдало с ног до головы грязно-желтой глинистой жижей.

Словно больной ветрянкой ребенок, ты был теперь испятнан с ног до головы, причем пятна и пятнышки были такого цвета, что при виде тебя можно было начать принюхиваться.

Вид был жалким и комичным, и, глядя на тебя, Хохол беззвучно засмеялся, тыча пальцем и сгибаясь в поясе.

– Весь… весь в дерьме, – сквозь смех с трудом он выдавливал наружу слова.

Глядя на тебя внимательно и не моргая, прапорщик Лёха даже не улыбнулся. Только кожа сильней натянулась на острых скулах да глаза сделались еще злей.

– Бог все видит, – проговорил он и тут же выматерился в адрес вновь заработавшей рации.

Она громко шипела и грозно клекотала, как ожившая ископаемая птица.

Ты нагнулся, зачерпнул пригоршню снега, чтобы начать счищать с себя грязь, но, досмеиваясь, Хохол тебя остановил:

– Не надо… только размажешь… Обсохнет – само отвалится…

Ты вновь посмотрел на небо, похожее на суконное зэковское одеяло, без суда и следствия накрывшее собой весь белый свет.

«Ну, хотя бы один просветик!» – с отчаянной мольбой подумал ты и от этого глупого желания еще больше на себя разозлился.

Ромашка-6 ругалась, едва ли не матерясь, Облако-16 зло огрызалось, но ты не вслушивался, как будто это тебя не касалось, хотя именно ты был главным виновником происходящего: не было бы тебя – и ничего этого не было бы, ничего и никого – ни прапорщика Лёхи, ни сержанта Хохла, ни жалкого солдатика, оказавшихся неизвестно где непонятно зачем, и тебе захотелось вдруг крикнуть, так крикнуть, как никто никогда еще не кричал, туда – в небо, и криком своим, как заточкой, проткнуть ненавистное серое покрывало, чтобы увидеть хотя бы крошечную каплю светящейся небесной лазури, этого самого необходимого человеку цвета.

Но, разумеется, не закричал…

И вдруг услышал голос Дудкиной.

Ненавистный женский голос, властный и истеричный, метался над поляной среди елей и осин и был здесь еще более чужероден, чем ваш автозак и вы.

– С вами говорит следователь по особо важным делам Дудкина Валентина Ивановна! Прапорщик Медведев, послушайте меня, прапорщик Медведев, я буду жаловаться вашему руководству за срыв важного для следствия эксперимента. Из-за вашего разгильдяйства затягивается следствие по делу большой государственной важности. Особо опасный преступник…

– Да пошла ты! – страшно побледнев, крикнул вдруг Лёха и отшвырнул от себя железный брикет микрофона, который повис на черном крученом проводе и болтался из стороны в сторону.

Оборвавшийся голос Дудкиной сменило змеиное шипение.

Прапорщик грязно выматерился в адрес Дудкиной и заодно всех женщин и пошел прочь.

Рядом засеменил, ковыряя сапогами снег, растерянный сержант.

– Лёх, ты это в эфир сказал? – испуганно спрашивал он на ходу.

Прапорщик остановился и заорал страшно, срываясь на истерику.

– А тебе чё, Хохол?

– Чё?! – вдруг почти так же истерично закричал в ответ сержант. – Ты знаешь, чё за это может быть?

– Облако-16, Облако-16, я Облако-1, ответьте, – это были уже не следователи, а его, Лёхи, прямое начальство, которому Дудкина успела нажаловаться.

Прапорщик остановился, зло сплюнул и вновь направился к рации. Его нервный блуждающий взгляд остановился на тебе и стоящем рядом водителе.

– А вы чё стоите, уроды? Ломайте ветки, кусты и под колеса укладывайте. Я все должен делать?

– Надо б его закрыть, Лёх, – осторожно предложил сержант проходящему мимо прапорщику.

– Кого? – не понял тот.

– Ну, этого, футцана…

Лёха остановился, глядя в землю, задумался и вдруг схватил Хохла за воротник бушлата, притянул к себе и закричал в лицо:

– Ты кому это говоришь, Хохол?! Мне? Меня чехи, звери, по аулу гулять отпускали… Мы чё, хуже зверей?

– Хуже, лучше, какая разница? – так же закричал, возражая, Хохол. – А если он сбежит?

– Кто сбежит? Футцан? – Прапорщик Лёха глянул на тебя и громко засмеялся.