По спине у тебя пробежали мурашки: некоторая фантасмагоричность происходящего сделалась вдруг жутковатой.

– Клара, выйди! – вновь потребовал Земляничкин, не отрывая требовательного взгляда от лица покойницы.

Дверь хлопнула, и, демонстративно громко топая, девочка ушла.

«Ее тоже зовут Кларой», – запоздало сообразил ты и облегченно выдохнул.

– Быть может, они у нее там, под платьем? – взволнованно предположила бабушка с голубыми волосами.

– А вы проверьте, – предложил Земляничкин, глядя на нее недобрым изучающим взглядом.

– Я? С какой стати? – удивилась та.

– Ну, вы же женщина, – подключился к предложению Басс. – И она тоже…

– Женщина, и что? Я живая, а она… – раздраженно заговорила бабушка с голубыми волосами. – Вам они нужны, вы их там и ищите, – предложила она с вызовом и отвернулась.

– Хорошо, – протяжно и угрожающе согласился Басс и, подавшись вперед, опустил свои пухлые ладони на впалую грудь покойницы.

Земляничкин смотрел на него вопросительно.

Остальные старались не смотреть.

Басс медленно помотал головой.

– Не кажется, а точно, – так же медленно проговорил Земляничкин, все вспомнив и определенно уже утверждая, что бусы здесь были.

– А-али-ина Львовна, – с вершины выросшего вдруг, огромного, как гора, тела Басса возник гул катящихся с этой горы камней.

– Я вас слушаю, Израиль Исаакович, – деловито отозвалась бабушка с голубыми волосами, сложив губки в бантик вежливой улыбки.

– А-али-ина Львовна, – гул угрожающе нарастал, но та, кому он угрожал, его как будто не замечала.

– Вы что-то хотите мне сказать?

– Откр-ройте сумочку, Алина Львовна, – прорычал в своей подступающей ярости Басс, из мертвой горы превращаясь в живого свирепого льва.

– Да? Зачем? – очень искренне и очень непосредственно удивилась бабушка с голубыми волосами.

– Мы хотим посмотреть, что в ней лежит!

– Вы хотите посмотреть, что лежит в дамской сумочке? – недоумевала, словно не веря своим ушам, Алина Львовна и хохотнула кокетливым хохотком. – А вы не боитесь увидеть там что-то, что не предназначено для мужских глаз?

– Не боюсь, – мотнул гривастой головой Басс. – Я уже все видел. И не только видел… Я благодаря вам покойницу только что пощупал…

– Сомнительная шутка, Израиль Исаакович, – с укоризной пробормотала старушка. – Не ожидала от вас такое услышать.

– А-алина Львовна, – в имени бабушки с голубыми волосами отсутствовала буква «р», но в рыкающем гласе негодующего красного от возмущения Санта-Маркса она явственно слышалась.

– Да что вы с ней! – не выдержал бледный, как смерть со знаменитой гравюры Дюрера, Земляничкин, вскочил и, перегнувшись через гроб, вцепился в ридикюль, который Алина Львовна из своих рук выпускать не собиралась. И не выпустила бы, если бы ветхая антикварная ткань не разорвалась с треском и оттуда не вывалились черные шарики бус.

Они усыпали свою лежащую на одре владелицу, разлетаясь в разные стороны, а один ударил тебя в лоб – довольно-таки больно, и ты растерянно его потер.

– Ну вот, – удовлетворенно и смущенно пробормотал Фрол Кузьмич и сел на свое место.

Тени оскорбленно закачались.

– А-а-лина Льво-вна, – аки лев рыкающий, Басс призывал даму к покаянному ответу, но та каяться не собиралась.

– Она мне их завещала! – вскакивая, выкрикнула ему в лицо бабушка с голубыми волосами.

– Где завещание, покажите!

– Это было устное завещание!

– Устных завещаний не бывает! Аферистка! Вы всегда ею были. Алина Львовна! Спекулянтка и аферистка! Вы торговали импортными шмотками и перевирали первоисточники.

– А ты, Израиль, всегда был подлец! – с этими неожиданными словами бабушка с голубыми волосами решительно поднялась и с гордо поднятым подбородком и предельно оскорбленным выражением лица, громко стуча каблуками, покинула комнату.

Я не помню, сколько времени длилась пауза – необъявленная и тягостная минута молчания скорби не по покойному, а по живому человеку, – в продолжение которой ты, да наверняка не только ты, испытывал не просто скорбь, а скребущий, выворачивающий душу стыд.

Незаметно и беззвучно в проеме двери появился еще один участник этой странной панихиды – водитель автобуса, похожий на грача армянин.

Большой и черный не только волосами и лицом, но и залоснившейся от долгой носки до блеска одеждой, он мял в больших черных ладонях черный и блестящий каракулевый картуз и неотрывно смотрел на лежащую в гробу.

В первый момент тебе показалось, что армянин улыбается – он и в самом деле улыбался, но это была улыбка сострадания и скорби. Из его черных глаз выступили вязкие слезы и медленно поползли по обширным щекам, с трудом пробиваясь сквозь густую черную щетину, складки морщин и шрамов. Слезы были горячими и тяжелыми, как расплавленный свинец, – остановившись у края губ, своей скорбной тяжестью они потянули их книзу – к большому угольно-сизому подбородку, превращая улыбку сострадания в гримасу скорби. Губы армянина – обветренные, бесчисленное количество раз обожженные чачей и хашем, прокопченные сигаретным дымом – мужественные подобранные его губы вдруг распустились, сделавшись детскими, безвольными, и задрожали жалобно и беззащитно. Оглядев вас взглядом не знающего ваши обычаи, не понимающего и не желающего их понимать, взглядом не человека даже – животного, черного буйвола, а может быть, птицы – того же грача, – армянин вдруг громко всхлипнул и, разведя в стороны руки, объяснил свое состояние: