Тебе ли не помнить Жанну Ивановну, с которой твоему лучшему другу пришлось переспать, чтобы тебя не отчислили, и, поняв, почему Федька ее вспомнил, замер, внутренне сжимаясь.

– Эта у нас лежит на тринадцатой линии. Скушал девушку рачок, – сообщил Федька, и интонация и выражение его лица передавали уже не удовлетворение, а, пожалуй, наслаждение.

Смерть не любил всех людей, но женщин особенно, до презрения ненавидел. Девушек он называл… мохнатками, – вспомнил ты его старое противное словцо и пожалел, что вспомнил.

– Знаешь, сколько народу с нашего курса тут закопано – у-у-у, – Федька стал называть имена и фамилии, загибая на руках короткие пальцы и укладывая их на свою разлапистую ладонь. – Ну, давай, что ли, помянем их всех скопом, извините, как говорится, если чем обидели. Или при жизни обидели или после плохо закопали, так?

Ты растерянно кивнул, вспомнил Павлинову, Жанну Ивановну, других, непонятно – живых или мертвых и взял стакан.

– Не чокаясь, – строго предупредил Федька.

«Да, да, не чокаясь», – торопливо согласился ты про себя и торопливо же выпил.

– Ну а дружок-то твой жив? – поинтересовался Федька, намазывая на кусок присыпанного мукой калача черную икру, которую доставал алюминиевой ложкой из стеклянной литровой банки.

– Какой дружок? – спросил ты, с трудом переведя дух после хорошей порции крепкого алкоголя.

– Ну как его… Гера, что ль… – равнодушно проговорил Федька.

Ты видел – он помнит, прекрасно помнит имя твоего бывшего друга, но делает вид, что забыл.

– Жив?

Кажется, Федька был бы рад, если бы ты добавил Геру в его мартиролог.

– Жив, жив, еще как жив! – торопливо ответил ты. – У него все хорошо, он теперь новый русский.

– Русский… – презрительно и насмешливо повторил Федька и, мрачнея на глазах, запихивая в рот калач с икрой, задал еще один вопрос: – И мать жива? Твоя мать… – От такого так заданного вопроса тебя даже пот прошиб.

– Жива! – воскликнул ты испуганно. – Еще как жива! Конечно жива! Очень даже жива!

Видимо, увидев в твоем взгляде обиду, Федька улыбнулся виновато.

– Да ты чего, Рот… Думаешь, я не понимаю, что такое мать, хоть у меня ее не было никогда? Мать – это мать. Я просто сперва подумал, что эта старуха твоя мать.

– Не-ет, нет-нет, – замотал ты головой, ощущая, что хмелеешь.

– Наследство оставила?

– Кто?

– Старуха эта… Небось было… А то с чего евреи слетелись?

Ты хотел как-то возразить, но вспомнил вдруг безобразную и постыдную сцену с бусами и размышления Басса о том, куда делось имущество Клары, и промолчал.

Федька понимающе усмехнулся.

– Мы тут такие сцены наблюдаем, правда, мужики? Прямо тут друг дружку начинают убивать: мамы – дочек, дочки – мам, сестры – сестер… Три сестры тут недавно дрались – аж пух летел! – И Федька, и астраханские, и тамбовские – все засмеялись.

Тебе же было не смешно, а наоборот, грустно, обидно стало за трех сестер, и еще ты успел подумать, что пить больше нельзя.

– А давай, Жек, выпьем за маму твою, за ее здоровье, чтоб она до ста лет прожила! – предложил Федька.

И за здоровье своей мамы ты не смог не выпить до самого дна, благодарно чокнувшись со всеми.

– Ну а сам-то как? – спросил Федька, остановив на тебе заботливый, внимательный и неожиданно трезвый взгляд.

«А может, взять и рассказать? – мелькнуло в мозгу. – Все, как есть, рассказать… Может, подскажет, поможет? Смерть знает жизнь, да, Смерть знает жизнь…»

Федька ждал на свой вопрос ответа.

– Да ничего особенного, – пожал ты плечами, решив вдруг ничего не рассказывать. – Работаю по специальности…

– Ветеринаром?

– Ветеринаром.

– Хомячкам клизмы ставишь? – спросил Федька под общий хохот, и ты, смеясь, согласился:

– Приходится иногда.

– Жена та же?

– Та же, конечно.

– Почему конечно? Все вокруг по сто раз развелись, а у те-бя та же… Помню я ее, помню… – проговорил он многозначительно, если не двусмысленно.

Ты глянул на него удивленно, а он в ответ ухмыльнулся.

– И всё? Больше нечего рассказывать?

«Почему он это спросил? Знает? Знает… Да и как не знать: телевизор смотрит, газеты читает. Но почему же тогда не говорит? А ты почему не говоришь? Боюсь. А он, чего ему бояться?» – думал ты.

Федька ждал на свой вопрос ответа, и ты ответил, опустив глаза:

– Больше нечего.

Тебя неприятно уколола последовавшая за этим Федькина ухмылка.

А он вновь принялся за еду, и ел много, шумно и некрасиво.