– А как конец?! – Взгляд о. Матфея жадно вопрошал.

«Какой конец? – удивленно подумал ты и вспомнил: – Ах, ну да, конец проповеди…»

Ты хотел сказать: «Понравилось», но неожиданно для себя пожал плечами.

– Не понравилось? – не поверил о. Матфей, но у тебя не было уже сил и плечами пожать. Вспомнился почему-то Слепецкий. Странно – почему? Может, потому, что Слепецкий так возбуждался при одном упоминании о. Матфея, точней – Матвея Голохвостова. И все искал ответ на вопрос, зачем Матвей стал Матфеем, искал и не мог найти. А ты, хотя и не искал, нашел, точней, он сам вдруг нашелся. Священник смотрел на тебя – ждал, когда ты заговоришь.

И ты заговорил.

– У нас в ветинституте учился один молодой человек, который поступил туда, чтобы не бояться собак и кошек…

Взгляд о. Матфея сделался недоуменным, тон простецкого твоего рассказа слишком диссонировал с высоким штилем его проповеди, да и вообще как будто не имел к ней отношения.

– У него был врожденный страх перед животными, – продолжил ты, вдохновляясь рассказом и обретая в нем утраченные силы. – И чтобы их не бояться, он решил их лечить. И получил диплом с отличием и лечил.

– И не боялся? – поинтересовался о. Матфей с ироничной, насмешливой даже вежливостью.

– Он – нет. Они его боялись, отсюда излечиваемость и выживаемость были очень низкие. А все потому, что он их не любил. Точней – ненавидел. Он свой страх перед ними заменил ненавистью к ним же.

Взгляд священника сделался насмешливым. Он смотрел на тебя, готовый вот-вот расхохотаться.

– Почему вы мне это рассказали, Евгений?

Ты пожал плечами, улыбнулся сам себе и продолжил:

– Не знаю, вспомнилось почему-то… Как я потом узнал, не один он такой… То есть тут не только ветеринария, не только животные, но и люди… На психфаке у меня друг некоторое время учился, он рассказывал – на отделение сексопатологии поступают люди с проблемами в этой сфере. Думают, что изучив их и занимаясь ими у других, они от своих проблем избавляются. Но на самом деле они их только прячут. И пациентов ненавидят, и те от этой ненависти только больней делаются.

О. Матфей усмехнулся, делаясь серьезным.

– И каков же финал этих историй?

– Про психов я не знаю, неприятно все это знать, а у моего однокурсника все закончилось печально. Его покусала чихуахуа. Он оставил профессию и, говорят, спился.

– Постойте, но ведь это, кажется, очень маленькая собачка?

– Самая маленькая. И именно она за всех залеченных им собак и кошек отомстила.

О. Матфей задумался, глянул на тебя, усмехнулся вновь, поднялся со стула и, глядя на тебя сверху пристально и серьезно, спросил:

– Зачем вы все это мне рассказали? Что вы хотели этим сказать? Что профессия ничего не значит, знание ничего не решает? Но вы же сами с него начали, с того, что знаете, именно – знаете …

– Знал, – перебил ты его.

– А теперь нет? Бога – нет? – О. Матфей смотрел смущенно и насмешливо.

– Насчет Бога не уверен… А вот чёрт точно есть!

О. Матфей хохотнул, услышав это, отшатываясь, как тогда в лифте, когда ты сказал, что Бог есть.

– Но как же, вы говорили – совпадения, узелки, – напомнил он, смеясь.

– Вот, вот, – закивал ты, обрадованный подсказкой, – я тоже про них сейчас подумал… Это же очевидно – если Бог будет совпадения подстраивать и узелки вязать, у него ни на что другое времени просто не останется… Так что насчет Бога, не знаю, боюсь, все-таки нет. А вот чёрт есть точно. И это – вы!

– Я?!

– Вы, – убежденно проговорил ты.

– Я? Я – чёрт?! – О. Матфей захохотал, но как-то неестественно, ненатурально.

Кажется, он сам это слышал и понимал, но продолжал смеяться.

Ты смотрел на него, все больше утверждаясь в своем мнении…

– Ведь вы это свое длинное одеяние, как оно называется, сутана?

– Подрясник.

– Вы этот длинный подрясник надели, чтобы хвост не был виден, не так ли?

– Какой хвост? – растерялся о. Матфей. – Нет у меня никакого хвоста!

– Есть… Есть, есть! – Ты засмеялся. – Вы же сами говорили? И даже готовы были показать.

– Да мало ли что я говорил! Время было такое, постмодернизм во всем. Все стебались, и я стебался, – возмущенно возражал о. Матфей. – Нет у меня никакого хвоста! Может, показать? – Он даже боком повернулся, чтобы ты мог видеть заднюю часть его тела, где визуально ничего не обнаруживалось – зад как зад, однако ничто уже не могло разубедить тебя в том, что стоящий перед тобой человек – чёрт.

– А почему чёрт? – вдохновенно продолжал ты. – Потому что он любить не умеет и не хочет никого, кроме себя, любить. И никто ему, кроме себя, любимого, не нужен. Вы ведь в священники пошли, чтобы чёрта своего благодатью незаслуженной замазать, от сторонних глаз прикрыть, чтобы все на него смотрели и говорили: «Бог!» Священнику совесть не нужна, ее благодать заменяет, не так ли? Ему любить не надо, его самого все любят. Ничего не получится, ни черта у вас не получится, чёрт! Хоть с крестом, хоть без креста – чёртом останетесь!