– Ну а ты чего сидишь, как мокрая курица? – выключив из зоны своего внимания рыжего, обратился к тебе начкар.

Да, видок у тебя был…

Ты поднялся и прохрипел что-то даже для себя неразборчивое и еще ниже опустил голову.

– Курочка петушком поет, – хохотнул рыжий, вновь пытаясь привлечь к себе внимание, но шутка принята не была.

– Я за него заступился, – заговорил очкарик, обращаясь к начкару, рассчитывая если не на похвалу, то на сохранение статус-кво, но получил за это словесную оплеуху.

– А кто тебя, четырехглазого, просил? – насмешливо и презрительно проговорил начкар, и в вашей клетке и в соседней подобострастно засмеялись. Видавшего виды прапора этот фальшивый смех не вдохновил, лицо его сделалось жестким, а голос еще более зычным и властным. Глянув на стоящих тут же двух конвоиров, он приказал:

– Распихать всех по соседним клеткам, а этого… – он указал на тебя взглядом, – здесь оставить.

Это никому не понравилось, никому не хотелось перемещаться, сдвигаться и еще больше тесниться.

– Гражданин начальник… Ну гражданин начальник… – недовольно загудели в вашей клетке и в других, а начкар улыбнулся, довольный собой, зная точно: если народу не нравится то, что делает власть, значит, она, власть, права.

Недовольный гул рос, но начкар оборвал его и заглушил до нуля, гаркнув так, что даже поезд начал резко, визгливо тормозить.

– Я кому чего сказал?! В порядке живой очереди! По одному! Бегом!

Сутуля толстую ватную спину, деревенский очкарик зыркнул на тебя из-за плеча неожиданно зло, и ты подумал, что это он должен был тебя задушить.

«А хорошо в клетке одному», – успокоенно проговорил ты про себя, и, словно подтверждая твои слова, все оттуда же, из-под левой подмышки выскочил паучок и замер, как будто не решаясь заново начинать прерванный труд.

Видно, его очень испугали удар и вода, наверное он боялся воды.

«Давай, давай! – подбодрил ты своего единственного последнего друга. – Теперь нам никто не мешает».

И, услышав тебя и поверив, перебирая цепкими лапами, он стремительно понесся к твоему замершему в ожидании губительной встречи сердцу.

Поезд разогнался. В вагоне было сизо от сигаретного дыма, душно, но все еще холодно. Ты зябко поежился, сидя на жесткой скамье, подвинулся спиной к стенке, поднял, подобрал под себя колени, обхватил их руками, сжался, нет, в самом деле – хорошо в клетке одному.

– Эй, осужденный! – громким шепотом позвал тебя конвоир.

Глотнув воздуха, ты торопливо поднялся.

Это был курносый, розовощекий, плотный, неладно скроенный, но крепко сшитый парень. Нерешительно улыбнувшись, он обнажил крупные белые зубы с нелепой золотой фиксой впереди.

Без сомнения, он тоже был деревенский.

И еще скажу… Русская деревня умирает на зоне не только в качестве охраняемых, но и охраняющих – по обе стороны клетки.

Сердце подпрыгнуло, и паучок испуганно метнулся в свое укрытие.

– Осужденный… Это… Ваше фамилие – Золоторотов? – спросил он тем же громким шепотом, глядя на тебя с живым интересом.

– Да.

– А это… Звать как?

– Евгений.

– А отчество?

– Алексеевич.

– А год рождения какой?

Ты назвал.

– А день?

– Что? – не понимал ты.

– Ну, день рождения, когда родился, – торопил он тебя с ответом, опасливо косясь на купе начкара.

Ты напрягся, вспоминая, и назвал день своего рождения.

«Зачем вам это?» – хотелось спросить все еще стоящего у двери клетки конвоира, но, разумеется, не спросил.

– Это… Тебе водка не нужна? – спросил он, улыбнувшись смущенно.

Ты мотнул головой: «Нет, не нужна».

Обнажив в улыбке свой золотой зуб, конвоир ушел.

«Зачем ему это? – удивленно думал ты, вновь усаживаясь на жесткую скамью. – Чтобы продать мне водку? Странно… Ну где же ты, где ты?»

Паучок не отзывался, видно, его сильно напугали появление конвоира и эти странные вопросы.

Сердце билось ровно и радостно, объявляя тебе и миру: «Я есть! Я живо! Мы живы!»

Ты усмехнулся и устало прикрыл глаза.

В вагоне сделалось по-праздничному шумно. Это был русский праздник дороги. В клетках рассказывали что-то, спорили, смеялись, хвастались, врали, привычно и незло переругивались.

– Чего так дорого? – донесся ворчливый голос из соседней клетки.

– Начальник цену назначает. Мы только десять процентов навариваем, – это был голос знакомого конвоира.