Павлиа, со всех сторон охваченный огнем, вдруг привстал. Конечно, привстать, безногий и к тому же привязанный к стулу, он не мог, но он рванулся вверх, и в это время ему показалось, что он поднялся на ноги. Из дыма и пламени вдруг загремела песня: "Достоин воистину, коль славим его".

Монголы, потрясенные мужеством калеки, остолбенели, прекратили свои пляски, они смотрели затаив дыхание. Павлиа пел всей душой, всем сердцем. Он чувствовал свою близость ко всем тем, кто до него уже пожертвовал собой и принял мученическую смерть во имя бога или родины. Боль была где-то там, внизу, в руках, в ногах, вовне. В сознании же Павлиа не было никакой боли. В его сознании осталась только одна вера. Тело его было еще живо и болело, но душа была уже выше своего неуклюжего вместилища, выше огня, выше тлена. Она была около бога.

Подожженный со всех сторон, монастырь пылал, как свеча.

Монгольские отряды не осмеливались переходить по другую сторону Лихского хребта, или, может быть, им пока это было не нужно. В Восточной же Грузии они утвердились прочно. Ввели свои порядки, ввели десятки никому не ведомых до сих пор налогов. Чиновники по сбору налогов рыскали по деревням, отбирая у крестьян коней, быков, последний кусок хлеба. Грузия обнищала. Исчезли богатства и достаток. Зато расплодилось много бродяг и нищих. То и дело попадались на дороге люди, протягивающие руку за милостыней.

И все же тяжелее всего другого была воинская повинность. Насильно забирали молодых и сильных мужчин, отрывая их от семей, от родины и угоняя за тридевять земель завоевывать чужедальние страны. Повинность эта была бессрочной, она кончалась только смертью угнанных.

Под тяжким ярмом монгольского ига народ глухо бродил и волновался. Тетива терпения была натянута сверх всяких пределов. Мужчины, чтобы избежать воинской повинности, уходили в леса. Гнев назревал, но его нужно было направить.

Сначала царский двор, укрывшийся за Лихскими горами, искал поддержки в других странах. Была еще раз предпринята попытка собрать войско из народов, живущих по другую сторону Кавказского хребта, но из этого ничего не вышло. И за Кавказом хозяйничали монголы.

Тогда грузинская царица обратилась за помощью к султану Египта и к папе римскому. Она слала в Египет и Рим послание за посланием.

Монголы со своей стороны пытались склонить царицу к покорности. Через Авага Мхаргрдзели они передавали великие клятвы в том, что не тронут царицу и что она по-прежнему останется царицей, но будет царствовать в Грузии открыто и свободно, сидя в Тбилиси, а не за какими-то Лихскими горами. Но слухи о монголах пугали царицу. Она была уверена, что если попадет в руки к монголам, то они зажарят ее на огне и съедят.

Между тем царский двор из Кутаиси по мере сил пытался направить действия многочисленных отрядов повстанцев. Не привыкшие к рабству грузины восставали то в одном, то в другом месте. Правда, эти мятежи тотчас карались и затухали. Но и с юга, из Ирана, доходили слухи о восстаниях против монголов. Так, в Иране и Адарбадагане главари восстаний часто присваивали себе имя Джелал-эд-Дина, для того чтобы авторитетом этого имени привлечь к себе больше народу.

Единого плана действий не было. Мятежи вспыхивали и гасли, а мрак ночи после этого становился еще черней.

Монголы обосновались прочно. Политика кнута и пряника им была не чужда. Наиболее покорных и смирившихся князей и султанов они стали приглашать в свою столицу – в Каракорум.

В каракорумском дворце всякий прибывший на поклон властитель страны или княжества утверждался в своих владениях и в своей власти. С почестями его отпускали обратно. С почестями его встречали ноионы, когда он возвращался к себе домой. По приказу верховного хана его личность и его имущество становились неприкосновенными.

Хотя Аваг Мхаргрдзели первый покорился монголам, хотя он служил даже посредником между монголами и царским двором, все же он был для монголов лишь презренный грузин, и спокойной жизни в своих владениях он не знал. Как бы ни угождал монголам Аваг, как бы смиренно он себя ни вел, видно было, что ноионы не верят ему и считают его затаившимся врагом.

Владениями Авага монголы управляли, не спрашиваясь и не церемонясь. Аваг чувствовал, что если они захотят его арестовать – арестуют. Если захотят убить – убьют. Захотят унизить – унизят. И некому заступиться, не к кому идти жаловаться. В поисках покровительства Аваг невольно обратил свои взгляды к монгольской столице Каракоруму. Он стал искать грузина, который хоть немного знал бы монгольские обычаи, а также язык, чтобы такой грузин мог сопутствовать ему в далеком и опасном путешествии. Все указывали ему на Торели. Аваг написал поэту письмо, приглашая его погостить в Биджниси.

Торели давно не видел Авага, и теперь его ровесник показался ему сильно постаревшим и надломленным. Аваг в первый же день стал жаловаться Торели, что монголы его ни во что не ставят, и поведал о намерении съездить в Каракорум за поддержкой главного хана.

Князья уселись над картами. Мерили, рассматривали дорогу туда, на другой конец света, обратно домой, все прикинули и оробели. Оказывается, прежде чем попасть к главному хану, полагается обязательно побывать у хана Батыя. На это уйдет один год. Потом нужно добраться до Каракорума. Если все путешествие будет благополучным, то есть если не убьют разбойники, если не заболеешь в пути, если не утонешь при переправе через какую-нибудь великую реку, если не случится другой дорожной беды, то на путешествие и на пребывание при ханском дворе понадобится два с половиной года.