Вскоре Павлиа прислал с монахом свою долю. Он тоже вывернул кошелок наизнанку, не оставил себе даже на черный день. Он писал: "Поручаю богу судьбу твоего мужа, а моего зятя Турмана. Меня же пусть бог простит, что не могу быть около любимой сестры в столь тяжелый для нас час".

Покупателей на дом и правда не оказалось. Люди побогаче бежали из Тбилиси, бросая собственные дома. К тому же, по поручению царицы, уехал куда-то Гочи Мухасдзе. Со дня на день должны были отправиться к визирю Джелал-эд-Дина послы с выкупным грузинским золотом. А у Цаго не было и половины того, что нужно.

Помощи ждать было неоткуда. Цаго день и ночь ломала голову и не знала, что предпринять. Правда, у нее из головы не выходила фраза, брошенная Гочи Мухасдзе насчет Ваче. Что из того, что он не близок с Торели. С Цаго-то они друзья детства. Как жаль, что они не виделись с тех пор, как расстались в Ахалдабе. Все его хвалят, и сам Турман не раз восторженно отзывался об искусстве Ваче. Цаго мучила совесть: ни разу не пригласила к себе друга детства и юности. Ни разу не попыталась она взглянуть на живопись Ваче, о которой все говорят. И стар и мал знают имя живописца Ваче Грдзелидзе. Царица Русудан щедро наградила его за роспись дворца (потому-то и должны быть у Ваче деньги), и только Цаго, подруга юности, не удосужилась побывать в расписанных им палатах.

Получается очень нехорошо. Пока все было благополучно, Ваче был не нужен. А когда обрушилось несчастье, приходится идти к нему за помощью, да еще за какой!

В другое время самолюбивая Цаго ни за что не пошла бы к Ваче, а теперь ей было не до самолюбия. Жизнь Торели висела на волоске. Все равно у кого-нибудь нужно просить денег, так не лучше ли у земляка, у сверстника, чем у вовсе чужого, незнакомого человека.

Ободренная этими мыслями, Цаго пришла в дом Ваче. Увидев ее на пороге своего дома, Ваче побледнел и как будто даже онемел, потому что надо бы пригласить в дом словом или хотя бы жестом, но Ваче стоял, молчал и не двигался.

Цаго сама поздоровалась с Ваче, прошла в комнаты, познакомилась с Лелой, приласкала девочку. Она окинула взглядом внутренние комнаты, и было видно, что они ей понравились.

– Вот как хорошо, оказывается, ты живешь.

Лела глаз не могла оторвать от гостьи. Она даже не думала, что женщина может быть настолько красива и обворожительна. Взглядывала Лела и на своего покрасневшего, вконец растерявшегося мужа. Она и сама терялась, глядя на эту незнакомку, вместе с которой – она чувствовала – в дом вошла какая-то тайна, но все же гостеприимно предложила гостье стул. Впрочем, едва гостья присела, как хозяйка подхватила ребеночка и выбежала из комнаты. Ваче и Цаго остались одни.

– Ну, садись, Ваче. Ты не сердишься, что я пришла к тебе в гости?

Цаго улыбалась, улыбался и Ваче, усевшись против нее.

– Ты уж слышал, наверное, о несчастье, свалившемся на меня.

– Слышал и очень беспокоюсь о Торели.

– Хорезмийцы требуют слишком большой выкуп, наверное, знаешь.

– Нет, о выкупе никто мне не говорил.

Цаго начала рассказывать по порядку: как она горевала о потере мужа, как обрадовалась, узнав, что он жив. Плавно лился ее рассказ. Но, дойдя до главного места, Цаго все же запнулась. Она покраснела, язык ее начал заплетаться, униженная гордыня ее заставила выдумать почти что небылицы.

– У Турмана денег много, – говорила она, – но все в долгах. А я не знаю, с кого собирать. Павлиа далеко, когда-то он узнает, когда-то пришлет. Мамука дал все, что мог… Конечно, мы с тобой не родня и ты не обязан. Но все же я решилась… побеспокоить. Если разобраться, ближе тебя у меня теперь в городе никого нет.

Цаго говорила и смотрела прямо в глаза. Ваче не выдержал ее взгляда, опустил голову, начал смотреть в пол, по углам, на свои руки. Цаго испугалась: сейчас откажет. Потому и опустил взгляд – собирается отказать, и неловко.

А Ваче между тем был по-детски счастлив. Жизнь подарила ему еще один случай, редкую возможность выполнить просьбу Цаго! Он вдруг светло улыбнулся и поднял голову.

– Как много лишних слов. Сколько требуется?

– Пятнадцать тысяч, – выпалила Цаго и почувствовала облегчение, так как говорить теперь больше ничего не нужно. Теперь, что бы ни было, что бы ни говорил Ваче, осталось молчать и ждать.

Не говоря ни слова, Ваче вышел в другую комнату. Цаго вдруг поняла всю нелепость своей просьбы. Пятнадцать тысяч золотом. Отдать ни за что ни про что. Ради почти незнакомого человека. А завтра к нему придет кто-нибудь еще: мало ли грузин осталось в плену. У него своя семья, свой дом, свои заботы. Пятнадцать тысяч – не горсть серебра… Но тут Цаго снова вспомнила доброго, избалованного Турмана Торели у жестоких хорезмийцев в руках. Представила, как его бьют, как ему отрежут голову, если не придет своевременно выкуп. Настроение ее изменилось. Теперь она волновалась не о том, как и чем будет расплачиваться, а о том, что вдруг у Ваче не окажется пятнадцати тысяч или он не захочет их отдать.

В комнату вбежала дочурка Ваче. Остановилась в дверях и уставилась на Цаго.

– Иди ко мне, маленькая, иди, цветочек.

Цаго подняла девочку на руки, поцеловала ее. Девочка вполне доверилась незнакомой тете, улыбнулась и стала разглядывать ее лицо.

Появилась в дверях и Лела. Она была возбужденная, расстроенная, какое-то слово вот-вот готово было сорваться с ее языка. Может быть, она и сказала бы это слово, но из других дверей появился Ваче. Он молча подошел к стопу и, опрокинув кошель, начал высыпать яркое звонкое золото.