Цаго глядела, не отрывая глаз. А когда подняла глаза на одно мгновение, заметила, что и Лела смотрит на стол и что из глаз Лелы катится по светлой неторопливой слезинке.

Лела смутилась от того, что перехватили ее взгляд, и, отвернувшись, стала заниматься девочкой.

– Пойдем, Цаго, пойдем, маленькая, ты уже надоела тете.

Слезы на глазах у Лелы больно отозвались в сердце Цаго. Она даже не обратила внимания, что очаровательную малютку называют ее собственным именем – Цаго. Эти две слезы сказали громче слов, какую большую и бессмысленную для себя жертву приходится делать Ваче и всей его семье ради какого-то придворного поэта. Только теперь Цаго поняла, какой неоплатный долг она берет на себя, как подрывает благополучие семьи своего друга, какую, если говорить правду, несправедливость она творит.

– Все. Пятнадцать тысяч, как одна монета. Пусть пойдет тебе это золото впрок. Пусть оно высушит слезы на твоих глазах.

Ваче неторопливо ссыпал монеты обратно в кошель. Он думал о том, что своими же руками разрушает свои самые затаенные и так неожиданно сбывшиеся мечты. Ведь сколько раз представлялось ему, как Цаго остается вдовой и тогда… А теперь, когда это почти совершилось и когда Цаго почти вдова, он отдает последнее, чтобы только вернуть ей Торели. Рассуждая здраво, он поступает глупо, но что же делать, если он не может поступить по-другому. Не может, и все.

Цаго взяла кошель и пошла к дверям. На пороге она обернулась и увидела, что Ваче плачет. Колени у нее ослабли, и она ухватилась за косяк, чтобы не упасть. Она подумала, что Ваче оплакивает золото, и резко протянула ему кошель. Но на лице Ваче отобразилась такая боль, будто его ударили железным острием под сердце. Цаго сделалось стыдно, не помня себя, она выбежала на улицу и бежала, не оглядываясь, пока дом Ваче не остался за третьим или четвертым поворотом.

Когда Джелал-эд-Дин препроводил под надежной охраной царицу Мелике-хатун, жену атабека Узбега, в Хойскую крепость, она оказалась в полной безопасности от всех превратностей военного времени, но и в стороне от всех дел. Царица привыкла царствовать, властвовать, повелевать, и поэтому новый образ жизни ей очень скоро наскучил.

Атабек Узбег, ежедневно купающийся в вине и в иных мирских удовольствиях, и при хорошей-то жизни не находил времени для своей молодой жены. Теперь он и вовсе не показывался на глаза.

А Мелике-хатун хотелось жить. Ей хотелось веселья и счастья. В уединении Хойской крепости она имела все, соответствовавшее ее царскому сану и высокому роду. Ее окружали верные визири и мамелюки. Но все же в крепости царили невозмутимая тишина и монотонное спокойствие. И это больше всего приводило в отчаяние полную жизненных сил молодую женщину.

Ее тянуло в большой город, в кипение столичной жизни, ко двору атабека, где еще недавно блистали перед ней… вернее, где она блистала перед лучшими рыцарями страны, для которых каждое ее слово – закон, но закон, исполняемый с радостью и наслаждением. Ко двору каждый день прибывали послы из разных стран, отягощенные дорогими, достойными царицы подарками. Подлинная властительница Адарбадагана, царица Мелике-хатун повелевала от имени своего мужа, совсем утонувшего в вине и по своей воле отошедшего от управления государством.

В минуты отдыха, бывало, она услаждала себя музыкой и представлениями лицедеев, а лучшие рыцари ее царства соревновались игрой в мяч либо на конных ристалищах. Каждый стремился привлечь к себе благосклонный взгляд прекрасной царицы и быть награжденным хотя бы улыбкой одобрения.

Царица раскаивалась, жалела, что сама же попросила увезти ее подальше от хорезмийского султана. Зачем нужно было покидать Тавриз и скрываться в высоких горах? Зачем ей понадобилось убегать от султана, о мужестве, богатстве и благородстве которого весь Восток рассказывает легенды. К тому же, говорят, Джелал-эд-Дин понимает толк в красивых женщинах и, вероятно, лучше некоторых мог бы оценить прелести адарбадаганской царицы.

Мелике-хатун молода. В сущности, она только еще расцвела, только еще входит в зрелую женскую силу. Да султан, вероятно, скорее отдал бы Тавриз, чем отказался бы от Мелике-хатун, если бы только раз загляделся поглубже в ее черные, затягивающие в себя большие глаза.

Мелике-хатун лишь однажды видела султана, да и то мельком. Низкорослый, плотный, он показался ей очень подвижным и ловким. Черное, как бы опаленное лицо его освещали глаза черные, но горящие словно угли. Не запала ли искорка от них в сердце скучающей без мужа адарбадаганской царицы?

Из искры, как известно, очень часто сотворяется большое, всепоглощающее пламя.

Как глупо делала Мелике-хатун, когда сидела в осажденном Тавризе. Если бы можно было вернуть время и события, она почла бы за счастье сдаться отважному Джелал-эд-Дину вместе со своим городом.

А тут еще до крепости дошла весть, что Джелал-эд-Дин разбил грузинское войско и на время возвратился в Тавриз. Царица совсем потеряла покой. Она поняла, что не может больше жить в этой глуши, что она должна возвратить себе Тавриз, но не Тавриз ее безвольного кутилы Узбега, а Тавриз неутомимого, деятельного, мужественного Джелал-эд-Дина, Тавриз султана, который сумел внести в душу царицы столь великое и радостное смятение, который, надо думать, сумеет успокоить и усладить ее смятенную душу.