И в этот момент отчаянного борения с собой Александр получил неожиданную поддержку. К его руке, лежащей на колене, прикоснулась рука Елены, и князь ощутил крепкое и многократное пожатие. Рука супруги словно говорила: «Держись, я с тобой!» Александру стало легче. Он не один, та, которую он выбрал себе в жены, милосердна и не намерена рвать брачные узы. Стоило ему лишь встать и признать свою вину, как такие же милосердные русичи — ведь только таких Елена могла взять в своё окружение — простят его и помогут вырваться из паутины, коя опутала его в Верхнем замке. Он так и поступил. Погладив руку Елены, Александр встал и сказал:

— Истинно справедливо вы меня судите. Виновен я пред супругой, Богом данной. Зачем мне было неделю предаваться греховодству? Но я не муха, кою можно опутать паутиной. Отныне рву её и буду пребывать в чистоте жизни…

Князь Александр долго не мог остановиться. Самобичевание казалось ему искренним, но глаза его жадно взирали на стол, где высились кувшины с вином и братины с медовухой. Душа и разум Александра были в разладе. Разумом он понимал, что если не произнесёт клятвенных слов, не заверит сидящих московитов в том, что ступил на путь очищения от скверны и рвёт путы панов рады, то порвутся слабые узы супружества и князья–бояре исполнят волю государя всея Руси и отторгнут от него Елену. И он заверил их, приложив руку к сердцу:

— Молитвою себя очищу от скверны и от панов рады, всех вельмож своих приневолю к очищению. Да не быть мне великим князем, если клятву свою нарушу!

Говоря высоким слогом, Александр испытывал душевное жжение и муки. Нутро умоляло добавить к малой толике выпитого вина ещё хотя бы один глоток, требовало прикоснуться к хмельному в последний раз. Рука сама потянулась к чаре, и взор его уже ласкал серебро.

Сидевшие за столом бояре и князья поняли в сей миг, что всем заверениям литовского государя грош цена. Знали они и в своей среде подобных лжецов: ныне они на коленях умоляют простить их за чрезмерное питие хмельного, назавтра вновь лакают тайком от ближних, потом божатся, что «бес попутал». Между тем схватив чару с крепким мёдом, Александр торжественно сказал:

— А этот последний кубок выпью за то, чтобы между мною и моей государыней, прекрасной Еленой, воцарились мир и согласие. Наполните и вы свои кубки, радетели чести государевой, и я поверю, что прощён.

— Знамо, повинную голову меч не сечёт, — отметил князь Ряполовский и тоже потянулся к кубку.

И все сидевшие за столом расчувствовались и подняли свои кубки, и своё слово сказал князь Василий Ромодановский:

— За мир и единодушие в этом замке, в этом покое.

Россияне дружно встали и, когда отзвенело серебро кубков, единым духом опорожнили их. Все принялись за трапезу, потому как были голодны.

Утолив жажду души, Александр, на удивление послам, больше не притрагивался к хмельному. Было дано повеление дворецкому Дмитрию Сабурову не принимать никого из вельмож, пребывавших в Верхнем замке. Вскоре же после знаменательной трапезы послы Ряполовский и Ромодановский преподнесли Александру многие богатые дары от Ивана Васильевича. Слуги раскладывали перед великим князем бобровые и собольи шубы, шитые золотом кафтаны, куньи шапки, унизанные драгоценными каменьями. Елена сама поднесла Александру и надела ему на шею большой золотой нагрудный крест на тяжёлой золотой цепи с католическим знаком.

— Я почитаю твою веру, государь, — сказала она, спрятав на груди князя крест.

Княгиня Елена в этот день воспрянула духом. Её прекрасное лицо светилось радостью, глаза излучали тепло. Князь Александр любовался ею, не смущаясь, и испытывал желание прижать её к себе, уединиться с нею от вельмож, от слуг и взять то, что дано ему Богом, ощутить свою мужскую власть над супругой. Тогда она не будет смотреть на него с вызовом. Да–да, он чувствует в её взоре торжество. Ведь это благодаря ей он дал обет не брать хмельного зелья в рот.

Елена и впрямь радовалась своей малой победе, однако она ещё присматривалась к Александру, словно не верила в победу и не была готова ответить взаимностью на его призыв. Ей показалось, что перемены в Александре слишком скороспелые и потому непрочные, и она старалась держать супруга на расстоянии. И ещё ей захотелось возвеличить себя в глазах великого князя. Она знала, что он беден, так пусть же узнает, насколько она независима от него своим богатством, насколько может быть полезна державе. Лишь только дары её батюшки были поднесены Александру, Елена подумала, что пора показать супругу своё состояние и приданое, которое привезла на многих десятках возов из Москвы. Она обратилась к князю Ряполовскому:

— Княже Василий, не пора ли нам открыть моё достояние и показать супругу, с чем приехала его жёнушка?

Князь Ряполовский и словом бы не посмел возразить государыне, если бы не знал о той гнильце–червоточинке, которая жила–развивалась в Александре. Позже о великом князе Александре Казимировиче сказали: «Помимо весьма ограниченных способностей, отличительными чертами Александра были слабоволие и расточительность». Князь Василий не хотел в этот день

преподносить любезной государыне горькое питье, но всё-таки собрался с духом и как можно мягче ответил: