— Чуть не каждый вечер. Он ведь холостяк. Общежитие ему, надо полагать, давно опостылело, лейтенантская компания не подходит. Вот он и коротает вечера то в казарме с солдатами, то у меня. Все-таки тянет к семейному очагу.

— Чаи гоняете? — усмехнулся Хабалов, сразу вспомнив варенья и компоты Анны Никитичны.

— Не без этого. Только он все больше с пацанами занимается. Целый арсенал им оборудовал, как говорится, от клинка до ракеты. Ребятишки, они народ воинственный. Сам, поди, знаешь, у тебя ведь тоже сын?

— Сын. Третий год музыкой мучается. Жена по вечерам водит в студию при Доме офицеров.

— Это сейчас модно.

— Кому мода, а детям слезы.

Хабалов на миг представил картину, показавшуюся ему забавной: Леша Ламанов, кряхтя, лазает на четвереньках по полу детской комнаты, оборудуя по всем правилам оперативного искусства какой-нибудь «чапаевский лагерь»…

— А почему он не женится?

— Не знаю, — пожал плечами Сизиков. — Сам он говорить об этом не любит. А между тем из него получился бы идеальный муж: по засолам и вареньям он правая рука у Анны Никитичны.

— Странно… — Хабалов в раздумье грыз сигаретный фильтр. — Уже несколько лет капитан Ламанов — командир отличной батареи и известен в части как передовой офицер… А теперь, оказывается, что он топчется на месте?

— Да. Это мое мнение.

Тут в самый раз стоило поставить вопрос: а кто в этом виноват? И Дмитрий Иванович Сизиков, не задумываясь, наверняка ответил бы: виноват сам Ламанов.

В наступившей минутной паузе звонко щелкнул динамик на столе, и они оба вздрогнули от неожиданности. В динамике зашуршало, будто кто-то кинул пригоршню гвоздей на жестяной противень.

— Товарищ майор! Докладывает дежурная по КПП сержант Соломонова. Прибыла ремонтно-подъемная группа капитана Ламанова.

— Хорошо, — сказал Сизиков. — Полюбуемся на них.

Телевизионный экран в углу кабинета заискрился, засветился весь, обозначив затейливый контур въездных ворот. Через несколько секунд стало видно и колонну машин, стоящую на дороге.

— Ну как моя телемеханика? — не без гордости спросил Сизиков.

— «Обсоси гвоздок»! — в тон ему отозвался Хабалов. — Только, правда, немножко пугает.

— Это с непривычки. А для нас обычное дело. Отличная штука. Дисциплинирует людей — всюду командирский глаз.

Он подошел к экрану, отрегулировал контрастность, и стала хорошо видна пусковая установка, попавшая в центр объектива. Выглядела она обычно.

— Наделала нам хлопот, чертова перечница! — в сердцах сказал Сизиков и, явно ободренный, оживившийся, снова плюхнулся на табуретку. — И все-таки, Андрей Андреевич, происшествие — не случайный срыв у капитана Ламанова. Я думаю, тебе как дознавателю это совершенно ясно.

— Конечно, ясно, — сказал Хабалов. — Была определенная предыстория, как говорят философы — «с закономерным исходом».

— Ну вот и разбирайся.

— Разбираюсь, — Хабалов хотел добавить, что кое в чем он уже разобрался, но передумал. Это было бы преждевременно и для него, и для Сизикова. Да и вообще преждевременно.

Сизиков отошел к окну, распахнул его и, насвистывая легкий мотивчик, сделал несколько приседаний для разминки. Потом вернулся, прокашлявшись, сказал в микрофон:

— Дежурная! Передайте капитану Ламанову мое приказание: после того как заведет машины в парк, пусть явится ко мне.

«Вот, вот! — обрадованно подумал Хабалов, наблюдая за Дмитрием Ивановичем. — У него именно дикторский голос — процеженный, очищенный от всего лишнего, как дистиллированная вода. И еще: он смотрит на микрофон совершенно так же, как смотрит в лица. А может быть, наоборот?»

— Порядок, — сказал Сизиков. — Минут через десять Ламанов будет здесь, и мы закончим нашу беседу втроем. Поставим все точки над «и».

— Ну зачем же втроем? — поднимаясь, сказал Хабалов. — Это не нужно. Я уже беседовал с Ламановым и, если понадобится, поговорю с ним вечером. Пускай идет обедать.

Новые факты в основном подтвердили виновность капитана Ламанова, пролили свет на причины, заставившие Дмитрия Ивановича Сизикова написать столь несвойственный его стилю рапорт. Что же еще?

А основное задание генерала? Ведь для того, чтобы выяснить добытые Хабаловым сведения, можно было послать любого штабного офицера. Никто из них наверняка не смог бы сделать большего. Но ведь и он пока не сделал.

Так кто же они, майор Сизиков и капитан Ламанов, два друга-приятеля, долгое время в своих отношениях сочетавшие, казалось бы, противоположности: энергичность и флегматичность, медлительную дотошность и талантливую легкость, твердость и нерешительность? Классические «конь и трепетная лань» или пресловутые «два медведя в одной берлоге»?