Шоу подвинулся на другую сторону кровати, и Джим с облегчением почувствовал, как в онемевшей руке восстанавливается кровообращение.

— Это неправда, Ронни. Ты мне очень нравишься, но у меня, к сожалению, мало опыта в таких вещах. Я в этом все еще новичок, — Джим никогда не рассказывал Шоу про Боба. — И я думаю, что ты несправедлив. Не можешь же ты требовать от меня, чтобы я всю жизнь посвятил тебе, когда я знаю, что завтра ты можешь встретить другого парня, которого полюбишь больше меня, и что тогда будет со мной?

— А что ты будешь делать, если уйдешь от меня? — голос Шоу прозвучал довольно сухо.

— Я бы хотел открыть свою собственную теннисную школу. На это я и откладываю деньги.

Джим понял, что сказал лишнее. Он не хотел, чтобы Шоу знал, что он копит деньги и уже собрал три тысячи долларов.

— Ты что, собираешься уйти от меня? — жалобно спросил Шоу.

— Не раньше, чем ты сам этого захочешь, — просто ответил Джим, сумев загладить свой промах.

Рождественским утром, сразу после завтрака, Шоу позвонил своей матери в Балтимор и разговаривал с ней полчаса, невзирая на дороговизну переговоров. Затем он раздавал подарки перед елкой, в роли которой выступала пальма. Джим получил дорогую австралийскую ракетку.

После этого в час дня начался обед, самое важное мероприятие дня.

Шоу пригласил к обеду дюжину гостей: старых друзей, бессемейных мужчин, которым некуда было идти на Рождество. Джим всех их знал, за исключением одного — молодого человека с копной песочного цвета волос, который оживленно беседовал с Саем.

За окном Джим увидел пальму. Нет, это не настоящее Рождество, подумал он, здороваясь с Саем, который выглядел как персидский визирь из одной его собственной картины.

Сай, будучи уже изрядно навеселе, представил Джима человеку с песочными волосами:

— Джим Уиллард, это великий Пол Салливан.

Джим пожал протянутую руку, гадая, чем он такой уж великий. Потом он извинился и отправился помогать Шоу подавать эгног, напиток из взбитых яиц с сахаром и ромом или вином.

Шоу разрумянился, он был в приподнятом настроении:

— Все очень мило, правда, Джим?

Джим кивнул:

— А кто этот Салливан?

Шоу обычно рассказывал Джиму о своих гостях, чтобы тот мог вести себя соответствующим образом. Так было принято в Голливуде. В мире, где иерархия строилась на деньгах, мера почтительности определялась заработками.

— Салливан — писатель, он пишет книги, а здесь он, чтобы вместе с Саем работать над новой картиной. Он настоящий интеллектуал, а это значит, что в его присутствии мухи дохнут, когда язвит по поводу Голливуда, и лучше к нему на язык не попадаться, это настоящая заноза. Эти ребята выкачивают из кино денежки и поругивают его. Салливан — типичный пример.

За обедом Шоу нарезал индейку, затем подали шампанское, гости были довольны. Джим слушал вполуха разговоры, которые казались ему блестящими, хотя и велись в основном о кино — кто на какую роль утвержден и почему.

Салливан сидел рядом с Джимом. Это был тихий и слегка курносый человек с темными глазами, слишком полными губами и слишком большими ушами. Но при этом он был не лишен привлекательности.

— Говорят, вы писатель, — почтительно осведомился Джим, желая произвести хорошее впечатление.

Салливан кивнул:

— Да, я приехал сюда работать над одной картиной, но… — голос его звучал весело, молодо. Он намеренно не закончил фразу.

— Вам не нравится работать в кино?

Салливан посмотрел на Сая, который сидел напротив него.

— Да, — сказал он тихим голосом, — мне это не нравится. А вы тоже из мира кино?

Джим отрицательно покачал головой:

— Нет. Вы пишете книги?

Салливан кивнул.

— Романы?

— Романы, стихи… Вы, видимо, ничего из этого не читали, — это было сказано скорее с грустью, чем с укоризной.

— Да, и вряд ли прочту, — Джим говорил откровенно. — У меня просто нет времени на чтение.

— А у кого оно есть в этом треклятом городе?!

— Видимо, — неуверенно сказал Джим, — все они любят свое дело. Кроме картин, они ни о чем и думать не могут.

— Я знаю, — Салливан грыз стебелек сельдерея, и Джим наблюдал за ним, спрашивая себя, нравится ли ему этот человек. Большинство людей, приходивших к Шоу, казались ему на одно лицо. Они говорили обо всем и всех, включая и себя, и явно нравились себе больше, чем другим. Их сексуальная ориентация была очевидной — в отличие от Салливана, который казался совершенно нормальным.

— А вы не с востока? — спросил его Джим.

Салливан кивнул:

— Вообще-то из Нью-Гемпшира, но теперь живу в Нью-Йорке.