— А куда меня пошлют, сэр?

— В калифорнийскую пустыню, а может быть в Арканзас или Аризону. Мы тебя известим.

Доктор медленно поднялся:

— У меня такая же штука, — он усмехнулся. Может, и меня демобилизуют.

Он вышел из палаты, а Джим почувствовал, что никого еще в мире так не любил, как этого доктора.

— Тебя что, отправляют отсюда? — спросил Джима солдат-негр с соседней койки.

Джим кивнул, пряча радостное возбуждение.

— Тебе повезло! Эх, меня бы куда отправили. Я бы куда угодно отсюда уехал.

— Не такой же ценой.

Негр заговорил о нетерпимости и дискриминации. Он был уверен, что хоть он тут умирай, белые офицеры все равно не будут его лечить, как полагается. Свои слова он подкрепил историей о черном солдате, который несколько раз обращался к военному врачу с жалобой на боли в спине, но доктор говорил, что тот здоров. Однажды этот солдат сидел в приемной, а сестра зашла в кабинет сообщить о нем доктору, и солдат отчетливо услышал, как доктор сказал: «Ладно, впусти этого ниггера». Белые доктора все как один — расисты. Все это знают, но когда-нибудь…

Негр распространялся о страданиях своей расы, а Джим думал только о собственном везении. Ему уже давно расхотелось ехать за океан. Судя по тому, что он слышал, служба за океаном была такой же скучной, как и здесь, в Штатах. Теперь он стремился к одному: поскорее распрощаться с армией. В армии от него все равно не было никакого толку. Но скоро он будет свободен.

С мыслью о предстоящем увольнении пришло и желание возобновить отношения с людьми, которые прежде играли важную роль в его жизни. Он попросил у солдата-негра бумагу и начал медленно, старательно своим неровным детским почерком писать письма. Сети, в которые он намеревался поймать свое прошлое.

Рональд Шоу устал. К тому же ему досаждали неприятные боли в области желудка, он был убеждён, что у него по меньшей мере язва, если не рак. Он воображал себе, как будет лежать в гробу: хорошо поставлен свет, работают фотографы, из громкоговорителей несётся музыка Брамса. Затем эта картина наплывом переходила в похоронную процессию, двигающуюся по Беверли-Хиллз, за кортежем — рыдающие девицы с альбомами для автографов в руках…

Со слезами на глазах Шоу свернул в зелёный оазис Бэл-Эйр. Этот день на киностудии выдался неудачным. Новый режиссёр ему не нравился, и новая роль вызывала у него отвращение. В первый раз в жизни он снимался во второй роли — первую играла женщина. Он жалел, что не отказался от этой роли или, по крайней мере, не потребовал, чтобы её переписали, и что не ушёл из кино до своей смерти от переутомления или рака. От яркого солнца на душе становилось ещё противнее. Голова у него болела — уж не солнечный ли удар? Хорошо хоть дома было прохладно. Он вздохнул с облегчением, когда дворецкий отворил ему дверь.

— Неважный день, сэр? — дворецкий был само участие.

— Кошмарный.

Шоу забрал почту и направился к бассейну, где загорал Джордж.

Джордж был моряк из Висконсина со светлыми, практически белыми, волосами. Он жил у Шоу уже неделю. Ещё через неделю он снова уйдёт в море. И что тогда? — мрачно спрашивал себя Шоу.

— Привет, Ронни! — Джордж приподнялся на локте. — Как там дела на соляных копях?

— Дрянь, — Шоу присел рядом с бассейном. — Режиссёр бездарен, пархатый профессиональный жид.

Шоу в последнее время стал позволять себе антисемитские замечания, что скорее забавляло, чем огорчало тех, кто его знал.

— Да все они пархатые. И сюда уже добрались.

Джордж был счастливый молодой человек, который верил всему, что ему говорили. Шоу лениво потрепал его светлые волосы. Они познакомились в одном из голливудских баров. Шоу стал заглядывать в бары — опасное времяпрепровождение, но он скучал и не находил себе места, с ужасом понимая, что его время уходит. Его крашеные волосы стали почти седыми, а теперь ему и желудок стал досаждать. Жизнь подходила к концу, хотя ему не было ещё и сорока. Почему?

Он решил, что слишком многое ему пришлось перенести за эти годы. Он сгорел в кинематографе, к тому же был несчастлив в любви. А сколько раз его обманывали и предавали!

Джордж снова вытянулся на краю бассейна, а Шоу принялся просматривать почту. Он вскрыл письмо Джима. Почерк был незнакомый, и поначалу он решил, что оно от какой-нибудь поклонницы. Потом он увидел, что подписано оно довольно сухо: «Джим Уиллард».

Шоу был польщён, обрадован, насторожен. Если Джиму нужны деньги, то он их не получит. Это будет месть Шоу и хороший урок для Джима, который предпочёл настоящему человеку эгоиста-писаку. Шоу был немного разочарован, обнаружив, что это было просто дружеское послание. Джим писал, что сейчас он в госпитале, но уже здоров; он надеется, что его в скором времени демобилизуют, и он хотел бы снова увидеть Шоу.

Шоу был немного сбит с толку, но письмо было вполне в духе Джима. Джим всегда говорил без обиняков. Внезапно сексуальные воспоминания кольнули Шоу в сердце. Тут он увидел, что Джордж смотрит на него.

— Это что? — спросил он. — Письмо от поклонницы?

Шоу мечтательно улыбнулся:

— Нет. От одного парнишки, которого я когда-то знал. Его зовут Джим Уиллард, я показывал тебе его фотографию.

— Что с ним случилось?

— Он ушёл в армию, — бойко солгал Шоу, — он мне часто пишет, я думаю, он всё ещё влюблён в меня. Так он, по крайней мере, говорит. Но я к нему больше ничего не чувствую — забавно, не правда ли?