— Что? — поразился Гуркевич. — В центр города через Лондон?

— Через Лондон, — процедил полковник. — Подождите.

Он вышел. Гуркевич присел и посмотрел на план Варшавы.

Легко было сообразить, что красным карандашом обозначены польские позиции, а синим — немецкие. Возле Садыбы путь на Вилянов перерезала жирная синяя черта.

— Ох, — вздохнул Гуркевич.

В соседнем помещении трезвонили телефоны, одновременно говорило сразу несколько человек. Полковник вернулся минут через двадцать.

— Подождите майора Грома, — сказал он, сверля Гуркевича взглядом из-под густых бровей. — Он будет здесь под утро. Придет через канализацию из центра. Вы отведете его в венгерский штаб.

— А как? — жалобно переспросил Гуркевич, бросив взгляд на план Варшавы. — Я вижу, они и Садыбу окружили…

— Через Садыбу из города выходит гражданское население, — сурово ответил полковник. — Пройдете. И помните, никому ни слова, хоть бы вас на куски стали резать. Совершенно секретно.

— Даже нашим? — спросил Гуркевич.

— Никому! — отрезал полковник. — Всюду могут быть немецкие шпионы. Если получится, я вас представлю к награде.

Гуркевич хмыкнул.

— Мою супругу тоже?

Майор Гром был низеньким, лысым и полным мужчиной лет сорока — сорока пяти, с лицом довольного жизнью обывателя. За стеклами очков блестели маленькие глазки. В бриджах и кургузом пиджачке, он семенил рядом с Гуркевичем с небольшим узелком на спине. Они обгоняли группы людей, навьюченных огромными тюками, толкающих коляски, несущих на руках детей. Августовское солнце жарило вовсю. Шедшая рядом взмокшая от пота женщина в ондатровой шубе, в черной фетровой шляпе волокла внушительный мешок; ее муж, в черном пальто с воротником из опоссума, сгибался под тяжестью двух чемоданов. Он со злостью взглянул на Гуркевича — легко шагавшего в своей холщовой курточке и помахивавшего пустыми руками.

— Господи! — простонал мужчина. — Моя жена…

— Быстрей, майор, — проговорил Гуркевич. — Нам еще топать и топать.

— Тише вы… — прошептал, ускоряя шаг, майор. — Никаких званий. Мы познакомились случайно, по дороге. Если нас разделят, встречаемся в Залесье.

— Пилсудского, шесть, — добавил Гуркевич.

— Бедный маршал! — выдохнул майор. — А может, и хорошо, что он умер? Если что-нибудь случится… бумаги в моей левой подошве.

— У меня в рукавах вы найдете товар получше — две золотые пятирублевки. Если я… того, отдайте их жене. Впрочем, нет!

— Нет? — удивился майор.

— Нет, — ответил со злостью Гуркевич. — Отдайте сиротам.

Оба задрали головы. На Варшаву, поднимаясь дугой от Окентья, шли пикирующие бомбардировщики. Люди вокруг загомонили.

— На Средместье летят, — вздохнул Гуркевич. — Если выйдет с венграми, у нас появятся зенитки и мы спокойно дождемся большевиков. Где они, черт возьми?

— В Отвоцке [15] , — сухо ответил майор.

— Да, напортачили вы с этим восстанием! — не удержался Гуркевич. — Нельзя было, что ли, получше согласовать?

— С кем? — удивился майор.

— С красными, ясное дело, не с Царицей же Короны Польской! — возмутился Гуркевич. — Скоро уже две недели, а они всё никак не дойдут до Варшавы!

— Немцы их малость отбросили, — объяснил обстановку майор. — А договариваться было незачем. Они нас все равно не признают.

— Что значит, не признают? Вы ведь деретесь с немцами. Восстание помогает…

— Им оно не помогает, — негромко ответил майор. — Мешает. Не прикидывайтесь дурачком.

— Дурачком? — воскликнул Гуркевич. — Разве варшавяне не дают немчуре по мордасам?

— Мы подняли восстание, чтобы быть первыми, — устало сказал майор. — Чтобы водрузить знамена. Вы в курсе, что такое большевизм?

— О Боже! — взвыл Гуркевич. — А Варшава? Кто вышвырнет отсюда немцев? Вы?

— Они, — отрезал майор.

— И что тогда? — рявкнул Гуркевич.

— Ничего, — вздохнул майор и отер пот со лба. — Правительство в Лондоне решило биться до конца…

— А им до этого какое дело? — спросил Гуркевич, указывая пальцем на навьюченную пару.

Майор опять вытер лоб.

— Именно в этом заключается польская трагедия, — сказал он немного погодя. — Вы не учили историю?

Гуркевич насупился.

— Я живу на Кручьей. Угол Журавьей. Там, где «Нарцисс» [16] . Он еще стоит?

— Еще стоит, — сказал майор.

Они приближались к форту. Людской поток становился все гуще, в него вливались ручейки с поперечных улиц. Солнце палило нещадно. Процессия двигалась медленно, люди спотыкались под тяжестью узлов. С тротуара за ними следила группка вооруженных автоматами повстанцев. Ближе всех стоял высокий парень с нашивками сержанта-подхорунжего [17] . Щеку его перерезал багровый шрам, рука лежала на прикладе «шмайссера». Уходившие из города смотрели на него угрюмо; он, казалось, их не замечал.