Коридор сужается до узкого и скользкого, залитого водой прохода в скале. Источником света для меня может служить только собственный шлем, и опору для ног нащупать непросто. Подъем по грубому камнепаду приводит нас в узкую камеру. Грохот отбойных молотков мешает слушать инструкции, стоять распрямившись также не получается.

Вдали от кондиционеров температура быстро растет, и с меня начинает катиться пот. Осторожно, бочком мы протискиваемся сквозь трехфутовую щель в рукотворную пещерку, где согбенные горняки трудятся над поверхностью скалы. Здесь царит великая жара, основательно приправленная жутким грохотом работающих отбойных молотков.

Бригады из трех человек работают здесь при температуре 90°F (32°C) в течение шестичасовой смены. Один непосредственно оперирует отбойным молотком, второй следит за оборудованием, третий поливает скважину, чтобы не пылила. Четвертым является единственный белый в бригаде, горный инженер, следящий за фасом скалы и помечающий красной краской места для бурения. Я нахожусь совсем рядом с породой и теперь вижу выходящую на ее поверхность золотую жилу и трогаю ее. Она не блестит. Золото здесь присутствует в карбонизированной форме. На самом деле золотоносная полоска в несколько дюймов шириной, усыпанная белой кварцитовой галькой, на фоне темного известняка и лавы напоминает скорее черный пудинг.

Прежде чем мы покидаем Западный Глубокий, нас допускают в святая святых — золотоочистительную фабрику № 2. Здесь при температуре в 1600°C один из самых древних, магических и таинственных процессов в истории завершается превращением черного пудинга в золото. Требования к секретности предъявляются самые строгие; за нами запирается дверь из стальной сетки.

Вооруженная охрана проверяет каждый кадр, Найджел получает строгое указание: «В той стороне ничего не снимать, иначе камеру конфискуем».

Напряженность нарастает: тигель медленно переворачивается, и расплав начинает вытекать из него.

— Это золото?.. Это уже золото? — спрашиваем мы, люди не знакомые с делом, но эксперты, взирающие сквозь зеленые фильтры на качество расплава, только качают головами. На первой минуте вытекает только шлак. Затем струя становится ярче и белее, и все с облегчением вздыхают, когда форма слитка начинает наполняться желтым металлом стоимостью в 150 000 фунтов.

Мне говорят, что если я сумею поднять слиток, то мне позволят унести его с собой. Интересно, кому-нибудь удавалось это сделать?

На обратном пути из Западного Глубокого, пролегающем между серых отвалов породы высотой в пятьдесят футов и желто-белых плато битого камня длиной в сотни ярдов, я пытаюсь понять, почему золото до сих пор остается настолько желанным, настолько ценным металлом, что ради него создают таких технических монстров, как оставленный нами рудник. Удовлетворительного ответа, похоже, нет ни у кого.

Вернувшись в отель, звоню своему сыну, у которого сегодня двадцать первый день рождения, и, только опустив трубку, осознаю, насколько далеко от дома оказался и сколько миль мне предстоит еще преодолеть, прежде чем я вернусь домой.

Наше ближайшее будущее до сих пор неопределенно. «Агулхас» по-прежнему непреклонен, и нам остается размышлять о приближении к Антарктике с других направлений — из Австралии, Новой Зеландии или от южной оконечности Южной Америки. Однако мы уже заказали билеты до Кейптауна на «Синий поезд». Бронь на столь эксклюзивные поезда обходится крайне дорого, и потому я не вижу оснований не завершать наш путь через Африку на южной оконечности материка, даже если мы не представляем, куда он нас далее поведет.

День 127: Из Йоханнесбурга до Кейптауна

Неприятные ощущения в спине по-прежнему остры по ночам. Время лечит, напоминают мне с разных сторон, однако меня устроила бы и кроха помощи. Приветливый и предупредительный йоханнесбургский аптекарь рекомендует арнику, гомеопатическое средство, и костяную муку в таблетках. Они присоединяются к внушительному запасу болеутоляющих препаратов, которые по весу уже приближаются к утерянному в Лусаке чемодану.

Йоханнесбургский вокзал в 10:00 пустует, если не считать небольшой группы пассажиров. Носильщики «Синего поезда», наверное, самые шикарные в мире — при своих синих блейзерах, серых брюках с наглаженными до остроты ножа складками и в кожаных ботинках, отполированных до зеркального блеска. К сожалению, на их лицах присутствует кислое выражение, словно бы всех постигла эпидемия зубной боли. Однако провожая нас на посадку, один из них исчерпывающим образом проясняет ситуацию.

— Простите за запах, — он поворачивается к воротам, — это еноты. Писают тут повсюду.

Группа собратьев-путешественников втиснута на узкий ковер в специально устроенном контрольном пункте посреди пустой и длинной платформы. Они кажутся несколько взволнованными и беззащитными, словно бы возможность пользоваться «Синим поездом» выделяет их среди прочих людей в качестве наиболее желанного объекта ограбления на всем белом свете. Некоторые изучают информационную доску, живописующую подробности ожидающей нас бесстыдной роскоши.