Так вот этот самый Абулгасан делает мне знаки. Ну, я подошел.

— Чего тебе?

— Хочешь Хамзе отомстить? — говорит он.

У меня аж глаза загорелись. Хамза был моим заядлым врагом из верхнего авала.

— Хочу, — говорю я.

— На вот, это его штаны. Брось в речку, пусть достанет, — шмыгнув прыщеватым носом, сказал Абдулгасан.

Я обрадовался. Наконец-то отомщу Хамзе, я обиду не забыл. Недавно бабушка послала меня в верхний авал за нюхательным табаком. Хамза подкараулил меня из-за своего забора и науськал на меня свою собаку, когда я проходил мимо. Та набросилась и разорвала мне сверху донизу мои единственные штаны, пришлось мне домой бежать чуть не нагишом. А проклятый Хамза хохотал мне вслед. Вот, думаю, сейчас я ему отомщу. Схватил штаны у Абулгасана и бросил в речку.

— Эй, Али, — слышу вдруг голос Хамзы, — посмотри-ка, Султан твои штаны в речку бросил. Лови скорей.

Я так рот и разинул. Бросился бежать, а мой двоюродный брат Али за мной.

— Ах ты, собака, — слышу голос Али, — я тебя защищаю всегда, а ты… — Я бегу что есть силы, знаю, какие тяжелые кулаки у моего двоюродного брата, недаром его так боятся ребята из верхнего авала. Я слышу стук босых ног Али и готов разреветься. Вот–вот он настигнет меня.

И т–ут вдруг откуда ни возьмись Хажа. Гонит корову в стадо. Остановилась и громко так крикнула: «Ох, ребята! Посмотрите-ка туда». Я остановился, остановился и Али. А Хажа стоит между нами и так удивленно смотрит вверх в сторону верхнего авала, что и мы невольно глаза таращим.

— Чего там? — не выдержал наконец Али. А сам, как кот на мышь, смотрит на меня. Вот–вот бросится. — Уходи с дороги!

— Там, — заикаясь, говорит Хажа, — там Раиса Семеновна в окно смотрит, а ты в одних трусах. Не стыдно?

Я знал, что Али очень нравится наша молодая учительница Раиса Семеновна, но, оказывается, и Хаже это известно. Али растерялся, оглядел себя, словно только сейчас увидел, что стоит в одних трусах. Потом посмотрел на окно Раисы Семеновны и, прячась за деревьями, побежал к реке. «Я тебе покажу, погоди только», — оглянувшись, погрозил он мне кулаком.

Ох, как я обрадовался. Теперь-то я знал, ничего мне не будет от Али: пойду к нему вечером и все объясню. Расскажу, как этот верзила Абулгасан меня надул, он на нашего Али зуб имеет, это я точно знаю. Смотрю в прищуренные, с хитринкой глаза Хажи, спрашиваю с удивлением:

— Это ты нарочно?

— Конечно, — говорит. — Иначе он побил бы тебя. А в Раису он влюблен, я же знаю. Вот и стесняется ее.

И откуда только Хажа знает про Али? Я-то думал, что только нам с Халичей известно о его любви к молоденькой учительнице. Он ей даже стихи пишет. Мечтает быть летчиком, как Байдуков', и прилететь к нам в аул на самолете. «Прилечу, — говорит, — и женюсь на Раисе Семеновне». Он дрова ей ходит рубить, и крышу от снега очищать, и в магазин за керосином с ее бидончиком бегает. Год назад она временно жила у них в доме и всегда шутила, что он — ее жених. Вот Али и влюбился на самом деле. Нам с Халичей он все уши о ней прожужжал: и какая она красивая, и какая веселая, какие песни знает. Он носил ей цветы с гор, и они всегда стояли у нее на столе. Рассказывал он нам о своей любви под большим секретом и каждый раз предупреждал никому об этом не говорить, пока он не прилетит в аул на самолете. И мы — кровь из носа — клялись никому об этом ни звука. А вот Хажа, оказывается, все знает.

С того дня я подружился с Хажей, оказывается, она не такая уж тихоня, как я раньше думал. Я теперь часто подбегал к ней на перемене, предлагая побегать вместе, но она только отмахивалась. Сидит, бывало, в углу школьной веранды, наблюдает, как ласточки гнезда вьют или в школьном саду копается. В салочки ни за что не уговоришь ее играть. Как-то я подбежал к ней.

— Салочка, салочка, — кричу. Мы играли в это время.

— Не хочется мне. — Хажа как-то виновато взглянула на меня. — Посмотри-ка, маленькие, а такой большой кусок тащат, — кивнула она на муравьев. — Смотри-ка, смотри, что делают! — На пути муравьев был «овраг» шириной сантиметра в четыре. Но они, несколько муравьев, сцепившись друг с другом, сделали мостик, и другие по нему начали быстро переходить. Хажа бросила муравьям хлебные крошки. Я неосторожно наступил на одного из них. — Ой, что же ты, разве не видишь? — Хажа с упреком посмотрела па меня.

— А зачем они нужны? — шмыгнув носом, спросил я.

— Дедушка Абдурахман говорил мне, что все живые существа нужны.

— Вот тоже, сказала. Тогда и волки нужны.

— Дедушка Абдурахман говорит, что без волков овцы бы стали болеть. Сам знаешь, волки чаще всего задирают отстающих от стада, больных барашков.

В сторожке дедушки Абдурахмана Хажа чувствовала себя как дома. Возилась с ягнятами, курами. Мне это не очень-то нравилась, я к зверям был равнодушен, а из птиц меня интересовал только беркут, я потом расскажу почему, а деревья меня занимали только те, на которых росло что-нибудь съестпое. Больше всего я любил ходить за крыжовником, собирая по дороге яйца горных фазанов. Я искал фазаньи гнезда между кустов крыжовника и радовался, когда находил в них сразу несколько пестрых яичек. Еще я любил слушать рассказы деда Абдурахмана о боях диких зверей и о его приключениях в лесу. Отдохнув, дед Абдурахман любил рассказывать о встречах с медведем, волками. «Э, милые, много повидал ваш дед на своем долгом веку. Без малого шестьдесят лет в лесу, мальчонкой еще лесничить стал. Сколько тут браконьеров переловил. Любили некоторые туров пострелять, да лес почем зря рубить. Их к порядку призывал».

Слушая деда Абдурахмана, я тоже мечтал поймать браконьера и привести его в сельсовет. «Вот, мол, на что способен Султан». Однако зверей я боялся. Недаром же дед Абдурахман говорил, нто в наших лесах водятся и медведи, и рыси, а однажды он даже повстречался со львом. Да, да, с настоящим львом. Правда, лев тот был очень старый, ослепший, лежал себе, притаившись за кустами, и ждал, что ему Аллах поесть пошлет. Дед Абдурахман наблюдал за ним, спрятавшись за скалу. Мимо бежала отбившаяся от стада коза. Дед крикнул, чтобы спугнуть ее — беги, мол, а она, глупая, бросилась прямо туда, где лежал лев. Ну, он, не будь дурак, прыгнул и схватил козу. Дед Абдурахман часто ходил в то место посмотреть на льва. Лев так и лежал там за кустами, тихо, словно дремал. А потом вскоре умер. Дед снял с него шкуру, она и теперь лежит у его кровати. Других львов дед не встречал и говорил, что это, наверно, был последний лев в наших лесах…

Хажа держала в руке палочку и учила туренка прыгать через нее. Прыгнет — получит чурек.

Когда мы привели раненого туренка в сторожку, он сначала ничего не хотел есть, не брал и чурена.

— Совсем плох, бедняжка, вряд ли выживет, — говорил тогда даже дед Абдурахман.

— Обязательно выживет, — чуть не плача, отвечала Хажа. — Я его выхожу, дедушка.

У Абдурахмана были всякие лечебные настойки. В аптеке он никогда ничего не покупал, а лечился своими средствами. «Еще дед мой травы знал, от всех болезней есть в природе средства, да только не всякий знает, где его взять», — говорил Абдурахман. Когда у него болел живот или ломило поясницу, он лечился березовыми почками. Собирал их весной, когда они смолистые и ароматные, сушил, а потом настаивал на водке. Этот настой втирал в суставы и пил, если болел живот. Вот этим самым настоем и начала лечить Хажа своего туренка. Натирала рану на ноге и аккуратно обвязывала ее тряпкой. Потом, сидя перед туренком на корточках, просила: «Ну, миленький, поешь чурека, поешь и поправишься». И действительно:! не прошло и недели — туренок стал щипать траву, пить овечье молоко, за которым Хажа ходила в горы к чабанам.