— Что с тобой? — спрашивает учитель, а я стою и ничего сказать не могу: к штанам пристала сосновая ветка, кто-то положил ее мне на сиденье, конечно, это Халича положил, больше некому. Он смотрит на меня как на в чем не бывало, а ребята вокруг хихикают. Хотел я ему дать как следует и уже поднес кулак к его курносому носу, как вдруг что-то сильно кольнуло меня в спину.

— Ой, — вскрикнул я и тут от своего же крика проснулся. Оказывается, я сидел, привалившись спиной к стволу сосны около самой муравьиной кучи. Муравьи уже давно пошли на меня в атаку, а я все спал и ничего не чувствовал. Я стал стряхивать муравьев, а они все ползли и ползли на меня, видно, здорово я их растревожил. И вдруг где-то совсем рядом послышалось рычанье. Я поднял голову и замер: в десяти шагах от меня над убитым туренком стояла рысь и жадно расправлялась с ним. Я вскочил. Корзина, стоявшая у меня на коленях, опрокинулась, и крыжовник рассыпался по поляне. Но мне теперь было не до крыжовника, не до муравьев. Я весь дрожал от страха. Глаза у рыси горели, как светлячки, и, казалось, были обращены на меня. Во рту она держала окровавленный кусок мяса. Я теснее прижался к стволу, не зная что делать. Вдруг рысь бросит туренка и прыгнет на меня? Будь у меня винтовка, я бы мог выстрелить в нее и ослепить, а так что сделаешь? Взобраться на дерево или позвать на помощь? Но как? Ведь стоит только шевельнуться или крикнуть, как рысь тут же набросится на меня. Какая она страшная, я, не отрываясь, смотрел на нее. И тут вдруг, словно лошадь рядом пробежала и остановилась. Я обернулся и увидел старого рогатого тура. «Глава стада», — подумал я, вспомнив деда Абдурахмана. Тур поднялся на выступ скалы, обозревая окрестности. Видно, он искал пропавшего туренка. Мне хотелось крикнуть, что туренок его тут, я взглянул на рысь, и крик замер у меня в горле. Горящие глаза ее были устремлены на тура. Тут и тур заметил врага. Он прыгнул со скалы вниз, упав на свои могучие рога и, сильно оттолкнувшись задними ногами, стремглав полетел к врагу. Рысь, бросив жертву, прыгнула в сторону, в кусты. Но тур настиг ее, ударил острыми рогами. Рысь зарычала и, волоча зад, скрылась в кустах.

Я вскочил и, забыв об опасности, бросился к туру. Но он не замечал меня и, мотая из стороны в сторону головой, бил копытом о землю. Казалось, так он выражает свой гнев и горе. Потом подошел к растерзанному туренку, посмотрел. Мне показалось, что в маленьких, медового цвета глазах старого тура блеснули слезы. Я тоже чуть не плакал. Хотел было подойти к туру, сделал несколько шагов, по он, взглянув на меня, постоял еще секунду и ускакал к оврагу.

С пустой корзиной бежал я к сторожке лесника, деда Абдурахмана. Страх мой прошел. Чем ближе к сторожке, тем больше я смелел. Я вспоминал рысь, но теперь она совсем не представлялась мне страшной. Расска–жу Хаже, что я рысь прогнал и спас туренка, вот она удивится. Хажа — внучка Абдурахмана. Она всегда всему верит и удивляется. Только, конечно, при деде Абдурахмане я врать не буду. Он страшно вранье не любит. Однажды я ему соврал, так тот случай на всю жизнь запомнил. Это еще до войны было. У Абдурахмана в саду росли чудесные красные яблоки. Когда они поспевали, лесник приходил из леса домой собирать урожай. Яблок было много, и дед Абдурахман отдавал часть их соседям, а часть раскладывал в большие глиняные кувшины и заливал кипяченой водой. Зимой и весной он ездил на базар продавать эти моченые яблоки. Когда в ауле кто-нибудь болел, Абдурахман приходил наведать и обязательно приносил тарелку моченых яблок. Какие же они были вкусные, его яблоки. Бабушка говорила, что этот сорт дед Абдурахман сам выводил. Когда яблоки поспевали, мы, ребята, только и знали, что бегать к Абдурахману, и он всегда давал нам по яблоку.

Как-то я шел мимо сада лесника с моим двоюродным братом Али. «Смотри, сколько яблок, — толкнул меня Али, — вот бы за пазуху набить». Он частенько залезал в чужие сады, хоть и не раз доставалось ему за это.

— Лучше попросить, — неуверенно сказал я, — Абдурахман и так даст.

— Ну даст два яблока, а так мы полную запазуху наберем, — сплюнув, сказал Али. Он был старше меня и я привык ему подчиняться. — Ты вот что, — сказал Али, подтолкнув меня к забору, — иди отвлеки его, а я в сад заберусь и на твою долю наберу.

— Да… Как я его буду отвлекать, — тянул я.

— Беги, скажи ему, что его конь сорвал веревку и скачет к табуну. — Когда Абдурахман бывал дома, его конь всегда пасся на поляне над рекой. Дед привязывал его к вбитому в землю колу. Конь съедал вокруг всю траву, и тогда дед переносил кол в другое место.

— Ну, чего стоишь! — Али подтолкнул меня. — Беги, скажи Абдурахману, что его конь отвязался. Десять яблок получишь.

Я задумался: «А что я теряю? Ведь воровать-то Али будет. А яблоки и мне достанутся», — и, толкнув калитку, я вошел в сад. Дед Абдурахман сидел на веранде, играя на пандури. В саду никого не было. Слышно было, как падают зрелые яблоки, глухо ударяясь о землю. Вон сколько их, только собирай. Целую запазуху набить можно. И, не долго думая, я крикнул:

— Дедушка Абдурахман, ваш конь отвязался и к табуну, к Шайтан–горе поскакал. — На Шайтан–горе обычно находился сельский табун, и лошади из аула часто убегали именно туда.

Дед Абдурахман положил пандури н, туго затянув пояс с маленьким кинжалом, направился к реке. Когда он порядочно отошел от сада, Али ловко раздвинул колючие кусты шиповника и пролез в сад.

В тот же день вечером мы с Халичем, вдоволь накупавшись в пруду, играли на веранде. У меня живот от яблок вздулся, столько я их съел, да еще за пазухой несколько штук припрятал. Вдруг открывается дверь, и входит дед Абдурахман, а в руках у него корзина с яблоками. Я сразу покрас–нел и взглянул украдкой на отца. Он подошву к моим чарыкам пришивал.

— Асалам алейкум, Камал, — сказал Абдурахман, обращаясь к отцу — А яблоки вот тебе принес, — кивнул он в мою сторону. — Сказал бы мне, что яблок хочешь, я б тебя в сад пустил, ешь сколько хочешь. А врать старому человеку нехорошо.

— Что случилось, дядя Абдурахман? — Отец отложил в сторону чарыки.

— А, дорогой, — старик махнул рукой. — Пусть тебе сын сам расскажет, и, поставив корзину у двери, он вышел.

В тот день я получил от отца такой урок, что уши до сих пор горят. А деду Абдурахману с тех пор никогда уже не врал.

Вот и сегодня. Все, что я сочинил про рысь, Абдурахману, конечно, говорить не буду, а только Хаже и то по секрету.

Дедушка Абдурахман взял меня в лес недавно, после того как мы получили «черное» письмо (так называли у нас в ауле похоронные извещения) о моем отце. В моей памяти навсегда останется тот день, когда наша почтальонша, тетя Сакинат, дрожащими руками вручила мне письмо. Сначала я даже не обратил внимания на то, что она грустная, а скорей схватил письмо. Но это был не треугольничек, который мы обычно получали от отца. Письмо было в четырехугольном конверте с напечатанными буквами. Я с удивлением разглядывал его. Может, это письмо не нам? Отцовский почерк на конверте я узнавал сразу и обычно стремглав мчался тогда к маме — читать письмо. Отец писал ласковые письма, раньше, когда он был дома, он не был таким ласковым. Он работал бригадиром в колхозе и домой приходил поздно вечером, усталый и голодный. Помню, мама молча ставила ему на стол обедать. «Когда голодный, он сердится, а вот поест и веселым станет», — говорила нам мама. Она часто сердилась на отца. «Ты только все о колхозе думаешь, а о своей семье тебе подумать некогда, — ворчала она. — Посмотри, вон все уже свои участки вспахали, а наш все невспаханный стоит. Возьми пару быков в колхозе».

«Неудобно мне пахать свое поле, когда колхозное не вспахано еще». — «Все тебе неудобно, да неудобно. И что это за муж у меня!» — так поругавшись и надувшись друг на друга, они некоторое время не разговаривали, а потом, бывало, отец первый скажет что-нибудь смешное, так что мама и не хочет, а улыбнется. «Помнишь, — говорил он как-то маме, — как я сам к тввему отцу явился: «Люблю, Меджид, вашу дочь, выдай ее за меня». А он мне: «Умный был у тебя отец, да ты, знать, не в него вышел — кто ж так невесту сватает. Приходит и сам просит дочь у отца». И от таких вот воспоминаний обоим становилось смешно и радостно.