Я закрыла глаза, и неожиданно кружение остановилось. Меня обдувал сухой горячий ветер, несший частицы песка. На меня бросал тень остов огромной пирамиды.

Драпированные полосы тонкой ткани, сколотые тяжелыми наплечными брошами и стянутые широким поясом на бедрах, легонько шевелил горячий ветер. Жрица поворошила угольки в жаровне, в зале стало немного светлее и жарче, и на лбу у нее выступили капли пота.

Сатх не видела меня, но я присутствовала здесь — наблюдала за всем глазами каменной статуи, украшавшей алтарь в центре зала. Развернутые крылья птицы-Феникса имели огромный, невероятный размах — преувеличенный, как и все сакральное здесь. Но египтяне верили в богов, как это не делал никто другой — боги для них были одновременно и всемогущими созданиями, и друзьями-советчиками, и покровителями. И, конечно же, они несли ответственность за то, что было подвластно их силе — каждый за свое.

Сатх провела рукой по нежно-голубому льняному полотну, из которого было сделано ее одеяние — простой сарафан, широкие бретели которого едва прикрывали грудь. Ею владела тревога, она то и дело оглядывалась на вход в зал. Наконец за спиной у нее послышались шаги, и она вздрогнула, будто бы никого и не ждала в этот час.

В храм вошел высокий мужчина в длинном черном парике. Его передник-схенти был из некрашеного льна с поясом, а плечи накрыты широким вышитым воротником. Хотя одеяние его не слишком отличалось от одежды простого горожанина, все в нем выражало величие и самоуверенность.

— Сатх, — пришедший, согласно обычаю, ждал, когда жрица первой подаст ему руку для приветствия. Сатх протянула гостю чуть подрагивающую ладонь, и тот, едва пожав ее, продолжил: — Я надеюсь, ты приняла решение. Высший жрец становится нетерпелив.

Мужчина сжал губы и замер, сложив руки замком. Сатх снова повернулась к жаровне с углями и медленно произнесла:

— Я готова… повиноваться высшему жрецу Ра.

Слова давались тяжело, и Сатх чувствовала себя так, словно не стояла здесь спокойно и ровно перед гостем, а толкала многопудовые камни.

— Ты хочешь сказать, нашему Высшему жрецу? — холодно произнес мужчина, изогнув брови.

— Да… нашему Высшему жрецу.

По щеке Сатх сбежала слеза, тонкие загорелые пальцы сжались в кулак. Я никогда еще такого не испытывала — душа молодой жрицы была открыта передо мной, я видела и понимала ее чувства и мысли лучше, чем свои собственные. Всем когда-нибудь приходится делать невозможный выбор — такой выбор, когда ты смотришь на свои внутренние весы и понимаешь, что обе чаши перевешивают. И Сатх сделала свой. Пламя Феникса погаснет в этом храме, здесь воцарится Ра, вобравший в себя уже половину богов Египта. Искра веры почти потухла в душе Сатх — ее затушили страх и малодушная надежда, что новый бог будет любить ее больше. Она пока не знала, что перебежчиков не любят ни в одном из лагерей.

Во мне не было неприязни к жрице — она была совсем молода и попала в ситуацию, когда оба ответа неверны. Но мне жаль было, что душа ее закрывается от меня навсегда. Чужие чувства сбивали с толку, но и приносили удовольствие. Не хотелось так скоро терять эту связь, внезапно открывшую мне новую сторону моих сил.

Пламя факелов плясало на стенах, Сатх, поджав ноги, сидела на коленях на полу у жаровни. Темные волосы легкими завитками струились до самой талии, и слезы, капая с подбородка, оставляли темные пятнышки на полотне сарафана, калазириса. Что-то в ее душе надломилось и уже никогда не будет целым.

Наблюдая за девушкой, я не заметила, как наступила ночь. Потушив факелы и оставив гореть лишь жаровню, Сатх вышла из главного зала.

Словно серая пелена мелькнула перед глазами — и вот в главном зале снова было светло. Странно, что на этот раз я словно смотрела сквозь туман или матовое стекло — все казалось нечетким и расплывчатым. Я постаралась вглядеться в пространство зала — и поняла, как сильно все изменилось. Прошло, должно быть, около месяца. Больше не было статуи Феникса с широкими крыльями, вместо нее высилась под самый потолок фигура Ра, несшего на своей голове шар дневного солнца. Из жаровни вместо дыма открытого огня тянулся теперь аромат сжигаемых трав. На секунду я задумалась, почему я все еще способна заглянуть в этот храм, если статуя Феникса разрушена, но затем разглядела среди жриц Ра и молодую Сатх. Пока она была здесь, пока помнила обо мне, я могла еще хоть что-то видеть.

Небесно-голубой калазирис на Сатх теперь сменился некрашеным, голову она держала низко опущенной. Немолодая жрица, носившая в волосах мелкие розовые цветки, сыпала на жаровню семена подсолнечника и вполголоса разговаривала сама с собой, не отходя при этом далеко от Сатх:

— Великий бог наш притягивает к себе множество народа, и есть среди них разные сословия, и молодые юноши, и глубокие старцы. Но никогда еще не видели мои глаза в светлом храме девицы, так незаслуженно избранной в служительницы бога Солнца — когда ей следовало бы входить в храм вместе с толпою, стыдясь скудости своего ума.

Сатх выслушивала эти тирады, обращенные к ней, хоть никто и не сказал этого вслух, молча и стиснув зубы. Куском необработанной ткани терла она теперь невероятно гладкие плиты пола, которыми выложено было подножие статуи Ра. Рука, державшая тряпку, то и дело сжималась в кулак. Резким движением отбрасывая соскальзывающие вперед пряди длинных волос, Сатх сосредоточенно скребла пол, вкладывая в напряженный труд все то, что хотелось ей ответить старой жрице.

Она прекрасно знала, почему Зенет так взъелась на нее — Сатх попала в храм лишь недавно, намного позже самой Зенет, но не только избегла статуса ученицы, но и явно ходила в любимчиках у Высшего жреца — благо, Мемфис был совсем недалеко. Но худо было даже не это, а то, что Зенет и всем остальным жрицам внушала неприязнь к новопришедшей.