Из лесу, наконец, вышел Герхард, которого откомандировали за хворостом для костра. В руках он нес несколько веток, которые, судя по всему, отломал прямо с деревьев. Неловко прижимая к себе ветки — ведь он столько трудился, чтобы добыть их! — он нетвердыми шагами приближался к костру.

— А-а-а-х ты, чтоб тебя, — , зацепившись за собственные шнурки, Герхард растянулся-таки на земле и рассыпал свою драгоценную ношу. Я мысленно ахнула — ветки упали как раз между костром и высоким деревом. Они заискрили, задымились — теперь уж ясно, парень отломал их, не утруждая себя поиском настоящего хвороста — но через секунду по ним все же побежало пламя.

— Марк, собирай шмотьё и беги!

Это все, что они могли — бежать.

Во мне закипала злость. Не иначе, такова природа людей — бежать от ответа за свои поступки. Бежать от себя, от всех, от загубленного небрежением огромного древнего леса. Мы разъезжаемся подальше от загрязненных рек и полей, где закопаны радиоактивные отходы человеческих экспериментов. Я не знаю, кем больше я ощущала себя сейчас, человеком или вечной сущностью, надстройкой над этой неразумной ойкуменой — но чувство стыда, отвращения и брезгливости не становилось меньше.

Черный дым уже валил клубами, огонь забрался высоко к макушкам вековых деревьев, которые стонали и покачивались от этой рукотворной стихии, будто стремясь вырваться из ловушки. Веселой компании здесь давно не было, они успели убраться из горящего леса, сгоняя хмель страхом, и теперь со всех ног бежали к городу. И мне было все же чуточку легче от этого — хоть и крутилась назойливой осой мысль о том, что лучше б им остаться здесь. Остаться, посмотреть и почувствовать, каково это — гореть заживо.

Я смотрела на бушующее пламя, снова жалея о том, что остаюсь лишь немым бестелесным наблюдателем. По стволам сосен стекала смола — не то кровь, не то слезы гибнущих деревьев. Моя душа плакала вместе с ними.

Что-то смешалось, и я будто забыла, что все это — лишь картины прошлого, а то и вовсе безумные фантазии сторонников тьмы. Мне было больно, словно эта я сгорала в огне — но не в огне Феникса, а так, как мог бы гореть человек. В моей природе было бороться со стихией, от чьих бы рук ее проявления не происходили — но сейчас я чувствовала, будто меня приковали цепями. Заставить беспомощно наблюдать — самая изощренная пытка…

Огонь гудел — или это лес взывал о помощи? Ночное небо окрасилось оранжевым, черный дым, наверное, был виден далеко отсюда. Лес превратился в гигантский факел. Я смотрела в небо — и вдруг заметила того, кого никак не ждала встретить в этом кошмаре.

Я увидела себя.

Словно из густого тумана, словно из заросшего тиной болота выплывали куски забытых воспоминаний. Огонь всегда был родной стихией, не то моей колыбелью, не то моим отпрыском. И, видно, именно потому мне всегда чуть легче было победить огненную стихию — но не в тот раз, определенно.

Наверное, ничто не может сбить с толку сильнее — чем смотреть на саму себя. Даже не смотреть — подглядывать, ведь та я, которую мне было видно, не видела меня. Я, существующая в этом времени, медленно поднималась над пылающим лесом, раскинув руки знакомым жестом. По кусочкам я вспоминала этот день. Вот сейчас огромный язык пламени заденет меня — и я едва не рухну на землю, но удержусь, из последних сил…. Я тогда не знала, отчего все, я никогда не спрашивала о причинах — просто летела на помощь. Это был мой долг, не навязанный, а мой собственный, вот и все. Изменилось бы что-то, если б я знала, что этот лес подожгли глупые пьяные парни, думавшие только о себе и своем удовольствии?

Размышления прервались — все вокруг подернулось серой дымкой, я мысленно вздрогнула. Что это? С минуту все мерцало, то возвращаясь к прежней ясности, то снова покрываясь мутной пеленой. Я вновь невольно почувствовала себя попавшей внутрь старого фильма, где то ли пленка была слишком заезженной, чиненой, то ли что-то заело в проекторе. Вместе с этим появлялось ощущение, будто одной мне из этого «кино» никак не выбраться. Может быть, это так и было? Что я могу сделать отсюда, лишенная не только сил, но и собственного тела, привычного ощущения способности постоять за себя…

У меня закружилась голова — лес вдруг ухнул куда-то вниз, или это я взмывала вверх, словно тот Феникс из прошлого, что боролась сейчас с пожаром, расходуя саму себя. Я мысленно зажмурила глаза и отдалась этому полету — мне было почти все равно, куда он меня приведет. Я даже не знала, смогу ли вынести очередной вояж по прошлому — но и думать уже не хотелось. Хорошо бы было оказаться сейчас в бескрайнем море, покачиваться на воде, раскинув руки, пока хватит сил, а потом…

Я упала. По-настоящему. Я почувствовала боль — и обрадовалась ей, как старой подруге, неожиданно оказавшейся на пороге моего дома. Боль означала, что мое тело еще не умерло, оно все еще принадлежало мне.