Из холопов, получивших свободу, был составлен отряд в тридцать человек. Прибавив к ним двадцать деревенских мужиков, Вышеслав сам принялся обучать новоиспеченных воинов умению владеть оружием.

Тысяцкий Борис занимался с городской пешей сотней, благо оружия хватило на всех.

Однажды на Теремной двор, где Вышеслав наставлял смердов и бывших холопов, как держать строй против конницы, заявились несколько девиц в ярких сарафанах. Вместе с ними пришел и Борис.

— Где воевода Вышеслав? — звонким голосом спросила самая пригожая из девиц, очень похожая на Бориса.

— Ну, я воевода, — выступил вперед Вышеслав, с любопытством глядя на румяные девичьи лица.

Красавица отбросила с груди длинную косу и сказала с вызовом:

— В дружину мы хотим вступить, воевода. Дай нам оружие!

Из толпы ратников за спиной Вышеслава раздался смех. Кто-то удивленно присвистнул.

— Как звать тебя, молодица? — спросил Вышеслав.

Он был серьезен, почти угрюм.

— Горислава, — ответила девица, слегка смутившись.

— Чья же ты дочь?

— Не важно, — отрезала девица.

— Сестра это моя, Вышеслав Бренкович, — подал голос Борис. — Отчаянная, не серчай на нее. Говорил я ей, что не бабье это дело…

— Почему же не бабье! — перебила брата Горислава. — Иль руки у нас не из того места растут? Иль все мы на сносях?

— Вот именно, — ворчливо поддакнул Вышеслав, — чем они хуже нас? Беру всех в дружину! Вот тебе меч, держи. А тебе топор, на-ко, милая.

Вышеслав с грубоватой бесцеремонностью вложил в ладони Гориславы меч, который был у него в руке. А стоящей рядом с ней чернобровой молодице сунул топор в руки, взяв его у кого-то из ратников.

Горислава с трудом удержала на весу тяжелый меч двумя руками, а ее подруга неумело взяла топор, за самый конец топорища.

— Теперь, милая, рубани-ка топориком вон по тому чурбаку. да так, чтобы половинки в стороны разлетелись, — приказал чернобровой Вышеслав. — Представь, что это степняк в шлеме.

Ратники посторонились, давая место девице с топором.

Та неуверенно приблизилась к чурбаку, взмахнула топором и… нанесла удар не по чурбаку, а по кряжистой дубовой колоде, на которой он стоял.

Вокруг засмеялись.

Чернобровая покраснела и, с трудом выдернув топор из колоды, замахнулась снова. На этот раз лезвие топора вонзилось в чурбак как раз посередине. Однако удар был слабый, и деревяшка не раскололась.

— Не рассекла ты голову поганому, милая, — сказал Вышеслав, подходя к чернобровой. — А это означает, что следующий замах этот поганый не даст тебе сделать, но пронзит тебя копьем иль саблей зарубит. Впрочем, я думаю, басурманин живо распознает, что перед ним девица, а не воин, и с радостью полонит тебя, милая.

С этими словами Вышеслав с легкостью подхватил на руки девушку, издавшую испуганный вскрик, и перекинул через седло стоявшего у коновязи коня.

Ратники загоготали пуще прежнего, глядя, как девица беспомощно болтает ногами в воздухе, и слыша ее визг, вызванный испуганными шараханьями коня.

— Довольно потешаться, воевода, — подступила к Вышеславу Горислава. — Мы не за тем сюда пришли. Ныне из нас плохие воины, но, дай срок, и в наших руках сила появится.

Вышеслав успокоил коня и снял с седла молодицу. Чернобровая едва не плакала от стыда и обиды.

— Обучать вас ратному мастерству у меня времени нет, — сурово сказал Вышеслав и кивнул в сторону ратников: — Мне бы этих успеть хоть чему-то научить.

— Мы и сами до всего дойдем, — не отступала Горислава, — ты только покажи, что и как, воевода.

— Сарафан придется снять, боярышня, — заметил Вышеслав, забирая меч у Гориславы. — Вместо него кольчуга на тело да шлем на голову.

— Знаем, знаем, — хором отозвались девушки. — Не пугай, воевода.

— Да вы и щитов-то в руках не держали, — раздражаясь, сказал Вышеслав. — Не сладите вы ни с копьями, ни с луками тугими. Это вам не веретена крутить!

— Сладим, воевода, — сказала Горислава. — Ты нам только не мешай.

Вышеслав махнул рукой:

— Ладно, ступайте в сотню к Борису. Он вас всему обучит, а я вооружение дам. С Богом, горлицы!

Вскоре весь город говорил о том, что в пешей городской сотне обучаются ратному делу дочери имовитых бояр и лучших мастеровых, чьи отцы сгинули в поле половецком. Поговаривали, что есть среди тех девиц отчаянных даже несколько молодых монахинь из местного женского монастыря. Кто-то говорил, что всего семь девушек в сотне у тысяцкого Бориса, кто-то утверждал, что уже пятнадцать.