Он вновь повернулся к окну и, помолчав, добавил, но уже значительно тише, словно бы про себя:

– Когда-нибудь они придут за мной…

Люди, как известно, делятся на тех, кто сидит на трубах и тех, кому нужны деньги. Джордж предпочитал сидеть на трубах. Обычно он устраивался в самом конце тополиной аллейки, возле перекрёстка – там, где обмотанные жёлтой изоляцией трубы теплотрассы уходили под землю, чтобы «вынырнуть» с другой стороны дороги, но уже обёрнутыми серым толем, на котором красовалась аккуратная надпись: «Будьте бдительны, люди!». Сделанная белой краской надпись в некоторой степени компенсировала полное отсутствие светофоров и дорожной разметки, хотя место было оживлённым: машины двигались довольно плотным потоком, люди непрестанно спешили на автобусную остановку, с автобусной остановки, в ближайшую парикмахерскую, в пивнушку рядом с парикмахерской, в компьютерный салон напротив пивнушки, в пединститут через дорогу, в ночной клуб рядом с пединститутом, просто прогуливались по тополиной аллейке. На Джорджа никто не обращал внимания: все привыкли, что он сидит здесь практически каждый божий день. Зимой, конечно, реже, но и зимой тоже – благо от труб исходило парное, слегка волглое тепло. Тем большей загадкой казалось для окружающих, на какие средства существовал Джордж в этой жизни. Даже немногочисленным знакомым, подходившим прикурить, он не раскрывал секрета, предпочитая отшучиваться: мол, я птица Божья, меня Бог кормит. В конце концов, в обществе утвердилось мнение, что Джордж просто сдаёт внаём собственную квартиру – оттого и торчит постоянно на трубах. Однако никто не мог с уверенностью сказать, где именно он живёт.

Ещё более скупы и отрывочны, а порой и вовсе апокрифичны были сведения из прошлой жизни Джорджа. Доподлинно знали лишь то, что некогда этот странный человек являлся одной из самых заметных фигур в местной рок-тусовке. Те, кому посчастливилось слышать его игру на гитаре, отзывались о ней не иначе как в превосходной степени: «Джордж – музыкант от Бога. Он владел инструментом, как гимнаст владеет собственным телом. Для него играть было естественней и необходимее, чем ходить по земле. Из любой, даже самой бездарной, раздолбанной гитары, он извлекал какие-то абсолютно нереальные звуки, которые могли искромсать вашу душу, скрутить её в невыносимое отчаянье, а затем стремительно рвануть вверх – на такую головокружительную высоту, что перехватывало дыхание. Родись Джордж где-нибудь ближе к цивилизации, цены бы ему не было… А так…»

А так, поиграв в нескольких местных командах, он внезапно исчез. Уже тогда Джордж отличался неразговорчивостью. Но это приписывали скорее имиджу, чем нраву. Никто не знал толком, куда пропал Джордж. Ребята, с которыми он играл последнее время, говорили, что тот просто не явился на очередную репетицию, а затем позвонил, извинился и сообщил о своём решении уехать из города. Куда именно – не сказал. Загадочное исчезновение наделало шуму в определённых кругах. Доходили не вполне ясные слухи, что, дескать, Джорджа видели в столице в составе весьма именитых групп, но никто не мог поклясться, что видел его лично.

Потом уж и слухи стихли. О Джордже стали забывать.

И вот, когда казалось, что море забвения готово окончательно поглотить всякую память об этом человеке, он внезапно появился в городе – живой и здоровый, но уже без гитары и никто никогда больше не видел его держащим в руках какой-либо музыкальный инструмент. Джордж возник из лёгкого, почти невесомого дождя и шероховатого запаха осени. Он сидел на жёлтых трубах теплотрассы, дымя изжеванной сигаретой и зябко ёжась под потёртой джинсовой курткой – похоже, той самой, в которой ходил ещё до своего исчезновения. Он совершенно не изменился внешне, но стал ещё более молчалив и задумчив.

Первоначально его личность вызывала повышенный интерес и со стороны рок-сообщества, привычно тусующегося в парке поблизости, и со стороны праздных прохожих, и даже со стороны представителей правоохранительных органов. Но Джордж либо отмалчивался, либо отшучивался, либо отводил беседу в другое русло. В конце концов, его оставили так, как он есть, а потом и вовсе стали воспринимать как привычную деталь пейзажа.

– Сидишь?

– Сижу, – сщурил Джордж свои и без того узкие глаза, глядя не на собеседника, а на яркие блики солнечного света, пробивающиеся сквозь тополиную листву.

– Ты Пашку из «ЖД» помнишь?

– Левшу?

– Да, на басу у них играл.

– Помню.

– Вчера хоронили, – собеседник отхлебнул холодного пива из пластикового стакана и ему явно стало легче связывать слова. – Я всегда ему говорил, что этот чёртов байк – гроб на колёсиках и ночные гонки по трассе закончатся на кладбище… Жена осталась, сынишка… Куда человек спешил?

– К Богу, видимо.

– Как там у Высоцкого: «К Богу в гости не бывает опозданий…» К Богу, вон, в монастырь идут, в тишь да глушь, от мирской суеты спасаются…

– Ну, это кто как. Пути Господни неисповедимы.

– Сам-то никуда не спешишь. Сидишь целыми днями на трубах, прохлаждаешься.

– Думаешь?

– Вижу. Ни забот у тебя, ни проблем.

– Хочешь знать, о чём я думаю постоянно? – Джордж впервые с начала разговора взглянул собеседнику в лицо, причём так пристально, что тот отшатнулся.

– Ты чё? – ему на мгновение померещилось, как азиатские скулы Джорджа хищно заострились, длинные волосы собрались сзади в косичку, а глаза полыхнули недобрым жёлтым огнём. Но видение сверкнуло и погасло.

– Я вот что думаю, – произнёс Джордж почти шёпотом, – в чём смысл жизни?

– Ну и…

– Тебе никогда не казалось странным… противоестественным, что люди могут жить не задумываясь, ради чего они живут?

– Для чего-то ведь живут.

– Да. Но не задумываясь.

– А ты, стало быть, задумался? Да так и остался в позе мыслителя? – съехидничал в отместку за свой испуг собеседник. – Глупо. Пока ты будешь размышлять, в чём смысл жизни, вся жизнь пройдёт мимо.

Джордж неожиданно рассмеялся:

– Знаешь: когда жизнь проходит перед тобой, поневоле начинаешь замечать в ней кое-что… важное…

Исчез Джордж вновь как-то внезапно и таинственно. Одни говорили, что подался он чуть ли не за океан – искать лучшей доли. Другие клялись и божились, что Джордж ввязался в драку возле пивнушки, пытался разнять и ему всадили нож под ребро. Третьи возражали, что всё это романтический бред, а на самом деле помер он от банального воспаления лёгких, поскольку долго не хотел обращаться к врачам, которых, в самом деле, частенько именовал «рвачами». Четвёртые же… Впрочем, как бы там ни было, но Джорджа не стало. И сразу же опустел, поблек перекрёсток в конце тенистой тополиной аллеи. Да и саму аллею вскоре «искоренили», заменив автостоянкой с пятком чахлых, задохшихся от выхлопных газов сосенок. Пивнушка поблизости превратилась в респектабельный бар, парикмахерская – в салон красоты, компьютерный салон – в Интернет-кафе, пединститут – в университет, а ночной клуб – в круглосуточный развлекательный центр… Только трубы теплотрассы так и остались на своём месте и даже полустёртую надпись на них ещё можно было прочесть.

Каково же было моё удивление, когда много лет спустя на том же самом месте, где некогда сидел Джордж, я увидел молодого паренька в чёрной куртке и чёрной вязаной шапочке что-то неуверенно наигрывающего на гитаре.

– Эй, малой, ты чё там делаешь?

– Играю, – резонно ответил тот. – Разве это запрещено?

– Нет.

– Тогда в чём проблема?

– Но здесь место Джорджа, – ляпнул я, хотя тут же понял, что ляпнул глупость.

– Кто такой Джордж?

Я взобрался на трубу рядом с парнишкой:

– Да так… один хороший человек… Чё ты там наигрывал-то?

Вступление

Я не знаю, насколько данная работа является литературной критикой, поскольку никогда не считал себя литературным (или окололитературным) критиком, но несомненно, что в какой-то степени это всё-таки обычная литературная критика на поэтический сборник Сергея Шевченко»… численно равный жизни…: Хроники моей бездуховности». Но лишь в какой-то степени…

Часть 1.

Экзегетика

В наше стандартизированное время роскошь писать то, что думаешь, могут позволить себе только недоумки. И Владимир Лоскутников. Но последний лишь досадное исключение, подтверждающее общее правило. Прогресс неумолим. Могикане вымрут естественным путём.

Заветнейшей мечтой литературы стало самоубийство. Она жаждет нирваны, хотя по канонам дзэн-буддизма и шоу-бизнеса для достижения небытия должны угаснуть все желания. Любое богословие есть замкнутый круг табачного дыма, существующий лишь в силу умственной лени собеседников: им ломы встать с мягкого дивана повседневности и отворить форточку.