– Спасибо, Лузарш, – выдохнул Вермондуа, но следующего вдоха, которого с напряжением ждали окружившие ложе шевалье, так и не последовало, граф дернулся всем телом и затих.

Графа Вермондуа, брата французского короля Филиппа, внука великого князя Ярослава погребли в Тарсе в храме Святого Фоки, построенного византийцами в годы рассвета своей империи. Благородный Гуго так и не дошел до Иерусалима, в который стремился попасть, зато он потерял на этом пути все, чем дорожил – любимую женщину и сына, рожденного ею. А перед смертью он возложил на плечи барона де Руси такую ношу, что у Глеба от тяжести прогнулись плечи.

– Ты поступил опрометчиво, барон, – вздохнул шевалье де Бове.

– Я не осуждения жду от тебя, а помощи, – буркнул недовольно Лузарш. – Твои исмаилиты наверняка знают, куда сельджуки увезли взятых в полон женщин и детей.

– Пожалуй, – задумчиво проговорил Ролан. – В таком случае, мне придется наведаться в замок Дай-эль-Кебир и поговорить с даисом Бузург-Умидом.

– А где этот замок находится?

– В Горной Сирии, – пояснил де Бове. – Ассасины прибрали его к рукам совсем недавно и вряд ли легко расстанутся с ним.

– А ты уверен, что этот человек станет тебе помогать?

– Я спас Бузург-Умиду жизнь, у него нет причин мне не доверять, – пожал плечами Ролан.

У Глеба едва не сорвались злые слова в адрес двурушника, но он сумел совладать собой. Глупо ссориться с человеком, от которого ждешь помощи. А шевалье де Бове был, пожалуй, единственным, кто мог протоптать дорожку в сельджукский стан. Возможно, за это его и ценили такие неглупые люди, как граф Танкред Галилейский и король Болдуин Иерусалимский.

Венцелин фон Рюстов купил в Антиохии тот самый дворец, который во время штурма едва ли не в одиночку захватил Гуго Вермондуа. Посредником в торге выступил купец Корчага, отец пропавшей Милавы. Именно с ним Лузарш столкнулся во дворе усадьбы Венцелина, когда приехал навестить соратника по крестовому походу. Корчага уже знал о постигшем его несчастье, а потому вопросов не задавал, только пристально глянул в глаза барона и произнес:

– Я заплачу любые деньги, благородный Глеб, только помоги мне вернуть мне дочь и внука.

– Я уже дал клятву графу Вермондуа, старик, – нахмурился Лузарш. – Не заставляй меня повторяться.

Драган де Муши остался во дворе, чтобы обсудить с купцом свои проблемы, а борон де Руси, раздраженный неуместной просьбой, прошел в дом, где столкнулся в дверях с шевалье де Сен-Валье. На лице благородного Бернара ликование было написано столь яркими красками, что Глеб слегка оторопел.

– Свершилось! – вскинул руку к потолку Сен-Валье.

– Это ты о чем? – не понял его барон.

– Она пришла к нему сама этой ночью, – понизил голос до шепота Бернар. – Хотя, конечно, без моего участия в этом деле не обошлось.

– Да ты пьян! – сообразил, наконец, Глеб.

– Причем еще с вечера, – охотно подтвердил Бернар. – А в трезвом виде я никогда бы не решился ей об этом сказать.

Речь шла о княгине Марьице, это Лузарш уяснил. Он другого не мог понять, чему так радуется благородный Бернар и по какому случаю пьет вот уже сутки напролет. Конечно, провансалец человек легкомысленный, способный на любой самый безрассудный поступок, но прежде он обделывал свои сомнительные дела на трезвую голову.

– Свадьбой я бы это не назвал, – задумчиво проговорил Бернар. – А другое определение прозвучало бы слишком грубо. Ты понял, о чем я говорю, барон?

– Нет, – честно признался Глеб. – И не пойму. Если ты не начнешь называть вещи своими именами.

– Сегодняшнюю ночь Марьица провела в одной постели с Венцелином. Я не удержался и подсмотрел за ними. Боже, какие там бушевали страсти.

– Скотина, – процедил Глеб, рискуя нарваться на крупную ссору.

– Да, – неожиданно легко согласился с ним Бернар. – Я повел себя неприлично, когда высказал благородной даме свои претензии. Я обвинил княгиню в том, что из-за ее показного благочестия уже погибли люди. И что это далеко не конец. Благородные мужи будут как мухи липнуть к ее подолу, мечтая о власти над миром. Сначала это был Готфрид, потом на нее глаз положил Болдуин и, наконец, благородный Танкред выказал ей лестное внимание. А все потому, что ее статус не определен. Стань она любовницей Венцелина, и никому в голову не придет использовать ее в своих целях.

– И что сказала Марьица? – спросил заинтересованный Глеб.

– Влепила мне пощечину, – печально вздохнул Бернар. – Слушай, барон, у тебя не найдется дела для благородного человека, где-нибудь подальше от Антиохии? Эта женщина никогда не простит мне своего обретенного счастья. Еще бы! Я принудил благочестивую христианку отдаться оборотню, колдуну и язычнику в одном довольно симпатичном ей лице.

Благородный Глеб в задумчивости подошел к столу, за которым всю ночь пировал Бернар, наполнил до краев серебряный кубок и залпом его осушил. Вино оказалось превосходным, но настроения барона оно не улучшило. Шевалье де Сен-Валье, разрешив одну проблему, тут же породил другую. Конечно, клирики порой смотрят сквозь пальцы, на шалости благородных шевалье, но это явно не тот случай. А на брак с Венцелином Марьица никогда не согласится. Лузарш за минувшие годы очень хорошо изучил эту странную женщину. Княгиня была горда, своенравна, но в ее преданности христианской вере трудно было усомниться. Положение могло спасти благословение отца, но вряд ли князь Владимир, к слову, легко отрекшийся от своей дочери, согласится на ее брак с боярином Гастом. Разве что к этому его подвигнут политические обстоятельства.