Трудно сказать, почему Этьен де Гранье решил отправиться в Сен-Жерменское аббатство на исходе дня. Возможно, не хотел привлекать к себе внимание. Все-таки количество серебра, которое он собирался пересыпать в казну монашеской обители, могло поразить воображение даже далеко не бедных людей. Во всяком случае, благородный Рене, всегда испытывающий острый недостаток в средствах, места себе не находил, проклиная удачу, которая всегда выпадает на долю тех, кто менее всего этого достоин.

– Успокойся, – посоветовал ему Шелон, которому надоели причитания сердечного друга.

– Я потерял невесту, Гишар, я потерял ее приданное, я должен Жаку Флеши триста серебряных марок, а ты предлагаешь мне спокойно взирать, как жалкий глупец прибирает к рукам наше с тобой скромное жилище.

Замок Гранье, построенный пятьдесят лет тому назад, отличался высотой и крепостью стен. Здесь не было паласа, зато был квадратный донжон, высотой в двадцать метров, с разбирающейся крышей, где можно было поместить катапульту для устрашения врагов. Замок располагался на искусственном холме, окруженном глубоким рвом, заполненным водой даже в эту жаркую пору. Надежное убежище, что там не говори. Шелон душой прикипел к чужому гнезду и не собирался с ним расставаться.

– Зачем тебе невеста, Рене, а уж тем более жена? – покосился на красавчика ревнивый Гишар.

– Речь идет о приданном, – спохватился Рене. – Должен же я расплатиться с негодяем Флеши, иначе мне придется отдать ему все владения, доставшиеся мне от матери.

– Расплатишься, – холодно бросил Шелон. – Сегодня же ты отвезешь серебро Жаку.

– Уже сегодня? – ужаснулся Рене. – А почему Жаку? Мы могли бы спрятать деньги здесь, в замке.

– Замок могут обыскать, – поморщился Шелон. – Мы и так здорово рискуем. А Жак нас до сих пор ни разу не подводил.

У нежного Рене, кроме целого соцветия пороков, был к тому же еще один существенный недостаток. Он отчаянно трусил перед каждым кровавым делом, в котором собирался участвовать. Зато стоило ему только обнажить меч, и он являл собой пример холодного и безжалостного бойца, повергая жестокостью в оторопь своего далеко не мягкосердечного друга.

– Пора! – произнес Шелон, решительно поднимаясь с лавки.

– А людей у нас хватит? – забеспокоился Рене.

– По-твоему, двадцати человек мало? – удивился Гишар. – У Этьена всего четыре сержанта.

– Он может прихватить кого-нибудь из рыцарей. Ну, хотя бы провансальца.

– О Ролане де Бове позаботится Люсьена, – криво усмехнулся Гишар. – Твоя прелестная племянница пообещала мне, что эту ночь он проведет в ее объятиях.

– Стерва! – произнес с некоторым запозданием Рене, когда разбойная ватага уже покинула замок.

– Не судите да не судимы будете, – повторил Шелон любимую присказку аббата Адама. – Хотя странно, конечно, что в этом мире есть немало людей, находящих приятность в общении с женщинами. А ведь христианская церковь недаром называет их сосудом мерзости. Как ты думаешь, Рене?

– Если бы я думал иначе, дорогой Гишар, то не сжимал бы сейчас с таким душевным трепетом твою руку и не искал бы в тебе опору на жизненном пути.

– Проверь лучше арбалет, – посоветовал Гишар голосом, севшим от переживаний. – Сейчас не время для нежностей.

Весть о гибели Этьена Гранье и четырех его сержантов под стенами аббатства Сен-Жермен повергла в изумление и ужас весь Париж. Король Филипп не был в этом ряду исключением, но кроме изумления он испытал еще и прилив ярости. Ибо преступление свершилось на его землях, всего в нескольких милях от столицы. Расследование Филипп поручил Пьеру де Рошфору, чем вызвал скептическую ухмылку на губах графа Горланда. Боэмунд Антиохийский, присутствовавший при обсуждении жуткого убийства, скепсис благородного Эсташа оценил и обратился к нему за разъяснениями. Однако сделал он это вне стен королевского замка, когда графы Антиохийский и Горландский ехали верхом по узким улочкам Парижа. Столица Франции хоть и уступала размерами Антиохии, не говоря уже о Константинополе и Риме, все-таки представляла собой довольно бойкий город, с населением никак не менее тридцати тысяч человек. А кроме города, обнесенного стеной, имелись еще и предместья, население которых не уступало по численности городским обывателям. Улицы Парижа хоть и были вымощены камнем, но не блистали чистотой. А запах из сточных канав, проложенных по обочинам дороги, мог испортить аппетит даже очень непривередливому человеку. Однако Боэмунд, увлеченный разговором с интересным собеседником, не замечал ни парижских недостатков, ни городских достопримечательностей, которые тоже имелись. И едва ли не главной из них была ратуша, построенная еще во времена римского владычества.

– Ты, кажется, не веришь в способность благородного Пьера де Рошфора, найти убийц благородного Этьена?

– Замок Гранье до сих пор находится в руках Гишара де Шелона, одного из самых преданных Рошфору людей. И если король поручил расследование этого дела благородному Пьеру, то это означает только одно – Филипп не хочет, чтобы правда о преступлении всплыла наружу.

– Почему? – нахмурился Боэмунд.

– Если в Риме узнают, что крестоносца убили люди из ближайшего окружения короля Франции, то это вряд ли понравится папе Пасхалию. Кроме того, в убийстве почти наверняка замешан аббат Сен-Жерменский, а Филипп очень дорожит преподобным Адамом, оказавшим ему, к слову, немало услуг. Мой тебе совет, благородный Боэмунд, если ты не хочешь поссориться с королем, то принимай все, как есть. Рошфор найдет людей, на которых можно будет свалить вину за преступление. Их повесят, в назидание другим. И на этом все закончится.

– Бедный Этьен, – покачал головой Боэмунд, проявляя не свойственную ему сентиментальность, – пройти долгий кровавый путь от Константинополя до Иерусалима, принять участи в добром десятке крупных сражений и пасть под стенами Парижа на родной земле. Но хотя бы замок его вдове и наследнику возвратят?

– У тебя есть деньги, благородный Боэмунд, чтобы возместить аббатству понесенные убытки?

– Увы, благородный Эсташ, я не могу тратить золото, с таким трудом собранное для святого дела, – вздохнул граф Антиохийский.