– Жена да убоится мужа своего, – во время вспомнил Священное Писание Санлис. – Но для начала, барон, ты должен выслушать нас с почтенным Никодимом. Ибо дело, о котором мы с тобой поведем речь, требует холодного разума и выверенных действий.

Барон лично проверил крепость запоров на двери, ведущей в спальню, и лишь затем проследовал к накрытому столу. Осушив залпом кубок вина, он наконец-то пришел в себя настолько, что мог внимать доводам красноречивых собеседников.

– Ты можешь скормить эту женщину псам, а мы с Никодимом подтвердим, что благородная Тереза погибла по неосторожности, – спокойно начал Санлис. – Вот только к чему такая жестокость? Правителю Антиохии это не к лицу.

– Я не правитель Антиохии, – скрипнул зубами Рожер.

– Тебя отделяет от власти одна капля, – усмехнулся Ги.

– Какая еще капля? – насторожился барон.

– Вот эта, – сказал Санлис, выставляя флакончик на стол. – Ты получишь не только Антиохию, но и пятьдесят тысяч марок серебром. Не говоря уже о расположении императора Алексея Комнина. Впрочем, об этом ты будешь договариваться с его послами.

– Ты хочешь, чтобы я отравил Танкреда? – впился Рожер глазами в лицо Санлиса.

– Этого хочу не я, а ты, барон, – холодно отозвался шевалье. – Впрочем, тебе не придется его убивать, яд в его кубок вольет твоя жена, благородная Тереза. Я очень надеюсь, что тебе удастся ее убедить. Согласись, это будет сладкая месть.

– Ты даже больший негодяй, Ги, чем я думал, – ровным голосом произнес Рожер.

– Степень нашей греховности определит Господь, – равнодушно пожал плечами Санлис. – Если ты не устранишь Танкреда, то граф устранит тебя, дабы обезопасить и себя, и своего будущего наследника. Как ты нашел, благородную Сесилию? По-моему, она изумительно хороша. Недаром же мальчишка Понс исходит слюной у ее подола. У благородного Танкреда тоже открылись глаза. Он наконец понял, каким сокровищем наделила его судьба. А твоя Тереза для него всего лишь прихоть, причем мимолетная. Танкред истинный государь, он способен отделить бриллиант чистой воды от дешевой подделки.

– Зачем ты мне это говоришь? – прошипел севшим от ярости голосом Рожер.

– Я хочу, чтобы ты донес мои мысли до сердца и разума своей жены. Тебе понадобятся помощники?

– Нет.

– Дыбу ты найдешь в подвале. Мой слуга отведет тебя туда.

Рожер тяжело поднялся из-за стола и шаркающей походкой направился в спальню. За одну ночь этот человек состарился едва ли не на двадцать лет. Никодим проводил его почти сочувственным взглядом.

– Терпеть не могу семейных сцен, – сказал Санлис, подливая вино в кубок византийца. – Какое счастье, что моя жена умерла, не огорчив меня ни разу. А ты женат, почтенный Никодим?

– Нет. Бог миловал.

– Что ж, тебе повезло больше, чем нашему другу Рожеру.

– Она согласится? – спросил дрогнущим голосом Никодим.

– Тереза слишком умна, чтобы умереть во цвете лет, – усмехнулся Санлис. – Я хорошо изучил эту женщину, нотарий, благо для этого у меня было время.

– Ты страшный человек, благородный Ги, – покачал головой византиец.

– Наверное, – не стал спорить Санлис. – Но я дал этой женщине шанс и уверен, что она им непременно воспользуется.

Византийское посольство, прибывшее в Антиохию на исходе дня, поражало взгляд своей пышностью. На сиятельном Мануиле Витумите было столько золота, что оно слепило глаза городским обывателям, высыпавшим на улицу, дабы полюбоваться интересным зрелищем. Витумита сопровождали протовестиарий Михаил и десяток нотариев, облаченных в пестрые одежды. Сам посол ехал на белом коне, завидных статей. Протовестиарий Михаил, человек немолодой и тучный, предпочел носилки. Нотарии последовали его примеру. А впереди и позади посольства вышагивали телохранители-варанги в позолоченных доспехах. Словом, Алексей Комнин не пожалел средств, чтобы пустить пыль в глаза надменным нурманам. И, надо казать, ему это удалось. Во всяком случае, так полагал сиятельный Михаил, любезно пригласивший шевалье де Санлиса в свои носилки. Носилки несли восемь рослых рабов, разодетых в шелка и бархат, так что веса худосочного Ги они, скорее всего, даже не почувствовали. Сам Санлис, равнодушный к роскоши, был облачен в скромный пелисон коричневого цвета, подбитый мехом белки, и на фоне византийского протовестиария выглядел как ворон рядом с павлином.

Хорошее настроение сиятельного Михаила сильно подпортил благородный Танкред, вышедший встречать гостей на мраморное крыльцо в горностаевой мантии, которой позавидовал бы любой венценосец. Графу Антиохийскому уже исполнилось тридцать семь лет, но выглядел он гораздо моложе, благодаря статной фигуре и румяному лицу. Диадема, украшавшая его голову, буквально сверкала на солнце от обилия драгоценных камней. Впрочем, взоры всех присутствующих были обращены не на Танкреда, а на его супругу, пленявшую окружающих неземной красотой. Сесилии недавно миновало пятнадцать, но держалась она с таким достоинством, словно правила этой землею уже несколько десятилетий. На крыльцо поднялись только Мануил Витумит и протовестиарий Михаил, все остальные византийцы, включая нотариев и телохранителей, застыли в напряженных позах посреди вымощенного камнем двора. Посол Алексея Комнина произнес заученное приветствие, не содержащее, впрочем, ничего важного. Благородный Танкред ответил на любезность любезностью и широким жестом пригласил гостей в дом. Вел он себя с достоинством коронованной особы и имел на это все права. Благодаря его усилиям на военном поприще, графство Антиохийское столь стремительно расширяло свои пределы, что уже сейчас превосходило размерами многие государства Европы. Еще немного, и оно сравняется по площади с Византией. Шевалье де Санлис уже поставил в известность сиятельного Михаила о намерении Танкреда стать королем. Якобы правитель Антиохии отправил папе Пасхалию письмо с просьбой, разрешить ему короноваться в Риме, подобно Карлу Великому, основателю франкской империи. Протовестиарий благородному Ги не поверил, но в любом случае не приходилось сомневаться, что в голове Танкреда, человека бесспорно одаренного, зреют великие замыслы, способные доставить массу беспокойства Византийской империи и ее басилевсу Алексею Комнину.

Обширный зал был заполнен гостями. Сиятельный Михаил с недоумением и раздражением отметил, что франки и нурманы сильно изменились с того, семнадцатилетней давности, дня, когда они впервые ступили на землю Востока. Поношенные гамбезоны сменили пелиссоны из сукна и шелка самых разных расцветок. Золота и драгоценных камней на прежде нищих шевалье было больше, чем на членах императорского синклита, любивших щегольнуть своим достатком. Что же касается мехов, то такого их обилия Михаил не видел даже на константинопольском рынке, куда стекались все лучшие товары из окрестных земель.