Время замедляет бег. Мгновенья тянутся как капли меда. Бог сжалился над человеком, что вот-вот умрет на чужбине. Владыка Мира – истинного Мира – дарует мне милость.

Я вижу, как буквы на моем упавшем под ноги щите скользят, подпрыгивают и корчатся. Извиваются и ерзают, будто новорожденные младенцы. Еще чуть-чуть, и я смогу прочесть свое имя.

Мое имя!

Мое настоящее имя, а не то, которое дал мне этот убийца-Святой.

Не то порченое имя, которое он написал на моем щите и подсунул мне в память.

Существо, зовущее себя Святостью, продолжает свою гнусную игру в благородство: ждет, когда я поднимусь на ноги, чтобы принять последний удар.

И я поднимаюсь – медленно, не отрывая глаз от щита, лежащего у ног Рыцаря. Новые буквы сплетаются в вязь, и память вливается в мою опустошенную душу, словно прохладная вода – в иссушенное жаждой горло.

Моя умница-дочка сидит на своей кушетке. Она очень занята. Ей всего четыре годика, но она уже учит буквы.

Моя дочка, Айша. Когда мы узнали, что моей жене больше не суждено родить, я подумал было, что Бог меня наказал, лишив сыновей. Но мы назвали дочку именем жены Пророка.

Айша – Жизнь.

И, глядя, как она растет, я познал настоящую радость. Я смеялся, глядя на ее лукавые забавы. Я гордился, когда она – к недовольству своих дядей – сочинила первые свои стихи. Ее зовут Айша! Чары Красного Креста отняли у меня это радостное имя, но теперь оно снова со мной! Никакой сын не подарил бы мне такого счастья, как моя Айша. Я больше никогда ее не увижу, но я уйду из жизни с памятью о ней.

Да. Когда-то я знал, что такое радость.

«Мою дочь зовут Айша», – говорю я. Мой голос и ее имя, все это вместе – как могучая и сладостная песнь. Как боевые трубы ангелов. В этом про€клятом месте я едва не забыл, что умею говорить!

«Моих братьев звали Абдулла и Абдул Хакам».

Я вижу, что Красный Крест потрясен. Он в ярости. Глаза его выкатываются из орбит, черты лица искажает звериный оскал.

Я снова перевожу взгляд ему под ноги, на свой разбитый щит. Айн. Ба. Даль. Буквы моего имени свиваются в слова. Лям. Вав.

Я не Безотрадный. И отроду им не был. «Ты проиграл, тварь! Я – Абдул Вадуд! – кричу я Святому. – Абдул Вадуд, Слуга Бога Любящего!»

И, поднимая свой меч и шагая навстречу смерти, я улыбаюсь.

От автора

«Королева фей» сэра Эдмунда Спенсера – это, во многих отношениях, пратекст (пусть и не общепризнанный) англоязычного эпического романа в жанре фэнтези. В этой поэме уже есть все, что мы так любим в эпическом фэнтези: и битвы на мечах, и колоссальные масштабы действия, и тысячные толпы персонажей, и нарочитая архаизация, и «правдоподобие» магии, потакающее вкусам «рационально мыслящего» читателя. «Королева фей», или по меньшей мере первая ее книга, – один из подлинных шедевров английской литературы.

Однако эта же поэма предвосхищает и многие недостатки и слабые места эпического фэнтези. Чем дальше, тем более путаным и бессвязным становится повествование, и, вероятно, не стоит удивляться, что «Королева фей» так и осталась неоконченной. Непропорционально много внимания в ней уделяется описанию одежд и доспехов. Впрочем, это не столь важно; самое главное – то, что своей галереей отвратительных карикатур (на женщин, на арабов, на католиков) Спенсер задает своего рода прецедент ненависти к Иному, которая, как ни печально, стала общим местом для эпического фэнтези. Но, несмотря на это (или, быть может, именно благодаря этому) мое воображение всегда волновали злодеи-мусульмане («сарацины»), действующие в первой книге, – братья, зовущиеся «Безверье», «Бессчастье» и «Безначалье». Каково приходилось им в ловушке спенсеровой аллегории, проникнутой ненавистью к Иному? Из этого вопроса и родился мой рассказ…

«Базар гоблинов»

Не стоило мне читать то письмо. Более того, не стоило мне возвращаться на Берег Слоновой Кости. Письмо нашло меня в Кейптауне. К нему прилагалось другое, от некого Дюбуа. Писал он нечто в этом роде: