Шрифт:
— Но я решила, что все равно уеду, — продолжала мама. — Я должна это сделать. Я заслужила это. И я знаю, что ты всегда хотела учиться в гимназии в Стокгольме. Ты всегда от этом говорила…
Не закончив фразу, мама умолкает, ожидая реакции Мину.
Она явно думает, что Мину сейчас бросится ей на шею и будет благодарить за эту фантастическую возможность.
А Мину ненавидит ее. Она ненавидит их обоих за то, что они спросили ее только сейчас, когда уже ничего не изменишь.
Мину должна остаться в Энгельсфорсе. Иначе мир погибнет.
— Я не могу ехать, — говорит она.
Папа поднимает голову, и Мину видит в его глазах торжествующий огонек.
— Но совсем не потому, что хочу остаться с тобой, — продолжает она, и огонек в папиных глазах гаснет. — В этом чертовом дурацком городе.
— Я ничего не понимаю, — говорит мама.
— Чего тут не понять? — кричит Мину. — Спрашивать нужно было год назад. Или даже десять лет назад! Вы меня заперли в этом чертовом Энгельсфорсе, где у меня никогда не было друзей! Я ненавидела свою жизнь!
— Что… — начал папа.
— Не надо ничего говорить! — оборвала его Мину. — Я не хочу тебя слушать! Тебе наплевать на меня и на маму! Ты готов умереть ради своей идиотской газеты!
Чуть ли не впервые в жизни папа не находит, что ответить. Мину поворачивается к маме:
— Дочка страдает! Подумаешь! Это не повод для переезда! Вот за повышением можно переехать! И бросить меня здесь!
— Я думала, ты поедешь со мной! — кричит мама в ответ. — И я не собираюсь…
— Вы ничего не понимаете! — кричит Мину. — Вы ничего не понимаете!
— Тогда объясни, — говорит папа.
Мину смотрит на родителей. Она никогда не сможет им объяснить, никогда не сможет сказать правду.
«Это моя тайна, — думает Мину. — У меня нет выбора».
Она не хочет оставаться здесь вдвоем с папой. Может быть, удастся уговорить маму остаться? Но и эта альтернатива не лучше.
Три страдающих человека в одном доме.
— Я бы хотела поехать с тобой, но не могу, — произносит она тусклым голосом. — Я не могу рисковать своими оценками в середине второго курса. К тому же у меня наконец появились друзья. Я не хочу от них уезжать.
— Необязательно принимать решение сейчас… — начала мама.
— Я уже приняла решение, — сказала Мину и заставила себя поднять глаза от стола. — Я не передумаю. А ты езжай. Я все понимаю.
Мама покачала головой.
— Подумай, — сказала она. — Ты можешь, когда захочешь, навещать меня в Стокгольме. А я обещаю часто приезжать домой. Мы с папой не разводимся, просто поживем некоторое время раздельно.
— Понятно, — сказала Мину, глядя в пол.
— Мину… — начал папа, но Мину прервала его:
— Я хочу побыть одна.
Она поднялась на второй этаж, остановилась возле ванной комнаты и посмотрела на ванну. Вспомнила то, что случилось прошлой зимой. И как будто вновь услышала голос, который звучал в ее голове, предупреждая о том, что произойдут большие изменения.
Изменения к худшему.
Очень серьезные изменения к худшему.
III
42
Ида остановилась в дверях кухни.
Здесь все выглядело так, как было полгода назад, до потопа. Отремонтированная кухня сияла белизной.
Ида всегда гордилась своим домом. Но в последнее время с ней что-то происходит. Иногда ей кажется, будто их белый дом залит молоком. И туман за огромными окнами — это тоже молоко, которым кто-то затопил мир.
Туман. Всю зиму и осень туман висел над Энгельсфорсом почти каждый день. Снег падал и таял, едва касаясь земли. Только под Новый год продержался чуть дольше.
За столом сидит семья Иды. Мама с папой едят хлебцы. Лотта подняла колени так, что лица почти не видно. Она о чем-то тихо разговаривает с Расмусом, оба смеются.
Глядя на свою семью со стороны, Ида понимает, что очень любит их всех. Маму с папой. Сестру. Брата. Сейчас они вызывают у нее настоящую любовь. Вот бы сохранить это чувство, сберечь его.
Прижав к груди учебник французского, Ида входит в кухню.
— Доброе утро, — говорит она, мама и папа что-то бормочут в ответ.